В городе, где дождь часто стучал по крышам, словно пытаясь выбить грустный ритм, жил старый ювелир по имени Агарон. Но лавка его была не похожа на другие. В витринах сверкали не бриллианты и не рубины, а нечто более хрупкое и драгоценное. Здесь, на бархатных подушечках, покоились сны. Не метафорические, а самые настоящие - застывшие, прозрачные, отливающие всеми цветами радуги сферы, внутри которых танцевали отголоски грёз. Агарон был Мастером, чинившим хрустальные сны.
Люди приносили к нему коробочки, бережно завернутые в шелк или зажатые в дрожащих ладонях. Внутри лежали осколки. Острые, болезненные, потерявшие свой свет. Это были обломки разбившихся мечтаний: о несбывшейся любви, о рухнувшей карьере, о потерянном доме.
Первой в тот день пришла молодая женщина с глазами, полными слез. Она принесла хрустальную сферу своего брака, разбитую на крупные, но безжизненные куски.
- Он ушёл, - прошептала она. - И всё разлетелось вдребезги. Я не могу даже смотреть на это.
Агарон взял осколки. Его пальцы, покрытые тончайшими шрамами - следами его работы, - были невероятно чуткими.
- Сон не мёртв, - сказал он тихо. - Он просто изменил форму. Мы не будем склеивать его, чтобы спрятать трещины. Мы создадим новый узор.
Он не стал использовать обычный клей. Его раствором было само вещество воспоминаний - но только светлых, тёплых, благодарных. Он попросил женщину рассказать о лучшем дне, прожитом вместе с мужем. Пока она говорила, осколки в руках Агарона начали мягко светиться. Затем он взял золотую нить - не простую, а сплетённую из лучей утреннего солнца, - и начал скреплять ею осколки. Он не старался восстановить прежнюю форму. Он собирал их в причудливую, асимметричную звезду. Там, где проходила золотая нить, трещины превращались в сверкающие прожилки, словно морозные узоры на стекле. Получившаяся подвеска была ещё прекраснее прежней сферы. Она не отрицала боль, но превращала её в часть своей истории, в замысловатый орнамент.
- Теперь это не сон о браке, - сказал Агарон, протягивая ей украшение. - Это сон о любви, что была. И о силе, что родилась из боли.
Женщина надела кулон на шею. Он был тяжёлым, но тяжесть эта была не гнетущей, а стойкой, словно напоминание о том, что она выдержала.
Следом пришёл седовласый учёный. Он нёс пыльный свёрток с обломками своего величайшего открытия, над которым работал всю жизнь, но которое вчера было опровергнуто молодым коллегой.
- Всё зря, - бормотал он. - Все годы. Одна большая ошибка.
Его сон был разбит на тысячи мелких, острых осколков, похожих на пыль. Агарон внимательно посмотрел на них.
- Великие открытия часто рождаются из осколков ошибок, - заметил он.
В этот раз он взял серебряную нить - нить мудрости и опыта. Он не стал собирать из осколков прежнюю сложную конструкцию. Он вкрапил их в новую, более простую и изящную форму - прозрачный кристалл, внутри которого серебряные нити и осколки образовывали трёхмерную карту неизведанных земель.
- Ваш сон не был ошибкой, - сказал Мастер. - Он был картой. Вы просто дошли до её края. Теперь у вас есть карта, чтобы начать новое путешествие.
Учёный унёс кристалл, и в его глазах снова зажёгся огонь - не триумфа, а любопытства.
Последним в тот вечер пришёл юноша-музыкант, чьи руки дрожали. Он принёс разбитую флейту - не настоящую, а её хрустальный двойник, сон о великой музыке, которую он больше не мог играть из-за панического страха перед сценой. Флейта была разбита на две неровные части.
- Я больше не слышу музыки, - признался он.
Агарон взял части. Он скрепил их не золотом и не серебром, а тончайшей, почти невидимой нитью из тишины - той самой, что рождается между нотами и придаёт музыке глубину. Место разлома он не стал маскировать. Он превратил его в дополнительное, меньшее отверстие на корпусе флейты.
- Теперь твой инструмент уникален, - сказал Агарон. - Он прошёл через боль. И эта боль стала его новой нотой. Используй её.
Юноша поднёс флейту к губам и извёл первый, неуверенный звук. Он был не таким, как прежде. Он был глубже, пронзительнее, человечнее. Страх не исчез, но стал частью музыки, придав ей ту самую подлинность, которой ей не хватало.
Агарон смотрел, как его клиенты уходят, унося свои «починенные» сны. Он не возвращал им иллюзий. Он возвращал им правду, но преображённую. Он верил, что разбитая мечта - это не конец, а сырьё для новой, более прочной и мудрой надежды. И самые красивые узоры, считал он, рождаются не на идеально гладкой поверхности, а там, где жизнь оставила свои шрамы, скреплённые золотом опыта, серебром мудрости и алмазной прочностью человеческого духа.