— Досолила, что ли? — Виктор брезгливо отодвинул тарелку, по которой ещё минуту назад с энтузиазмом гонял вилкой кусок мяса.
Павел промолчал. Он смотрел на жирное пятно на клеёнке — прямо возле локтя сына. Хотелось взять тряпку и вытереть, но он сидел неподвижно, сцепив пальцы в замок под столом. Костяшки побелели, но сверху этого видно не было.
— Нормально всё, — Лена, не поднимая глаз от телефона, подцепила огурец. — Вить, не начинай. Батя старался.
— Старался он, — буркнул Виктор, вытирая рот рукавом, хотя салфетки лежали в стаканчике, прямо перед носом. — Свинина сухая. Как подошва. В прошлый раз лучше было.
За окном хлюпало. Ноябрь в этом году выдался пакостный: ни снег, ни дождь, какая-то серая каша, летящая в лицо и оседающая грязью на ботинках. В кухне было душно, батареи жарили на полную, но открывать форточку Павел боялся — Ленка сразу заноет, что дует, у неё же «хроническое», ей нельзя.
Им обоим за тридцать. У Виктора лысина намечается, у Лены двое своих оглоедов, которых сегодня, слава богу, оставили бывшему мужу. А ведут себя так, будто им по двенадцать, и папка снова забыл купить мороженое.
— Чай будете? — спросил Павел. Голос прозвучал глухо, будто из бочки.
— Будем, если не помои, — хмыкнул Виктор, откидываясь на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. Старый он, этот стул, ещё Пашина жена, Вера, на нём любила сидеть, когда кроссворды гадала. Пять лет прошло, а стул всё живой. Пока.
Павел встал. Колени щёлкнули — громко, сухо. Виктор поморщился, словно услышал пенопласт по стеклу.
Пока чайник закипал, наполняя кухню шумом, Павел переставлял банки с заваркой. Мята, чабрец, чёрный с бергамотом. Галя принесла этот, с бергамотом. Сказала: «Паш, ну что ты всё пустой кипяток гоняешь, давай хоть запах праздника будет».
Праздника.
Он повернулся к детям. Они сидели так привычно, так по-хозяйски. Виктор ковырял зубочисткой, Лена что-то быстро печатала, улыбаясь экрану. Они приехали не просто так. Воскресные обеды давно стали редкостью, превратившись в обязаловку раз в месяц — «проведать деда». А тут сами напросились. Позвонили в среду: «Приедем, разговор есть».
— Галя ко мне переезжает, — сказал Павел.
Он не собирался говорить это вот так, в спину шипящему чайнику. Планировал за тортом, мягко, подготовить почву. Но слова вывалились сами, тяжёлые и неуклюжие, как мешок картошки на пол.
Тишина повисла такая, что стало слышно, как капает кран в ванной. Плюх. Плюх. Плюх. Надо прокладку поменять, мелькнула идиотская мысль.
Лена медленно опустила телефон. Улыбка сползла с её лица, оставив какое-то брезгливое недоумение. Виктор замер с зубочисткой во рту, перевёл взгляд с отца на сестру, потом снова на отца.
— Кто? — переспросил сын. — Какая ещё Галя? Та, с регистратуры, что ли? С халой на башке?
— Галина Петровна, — поправил Павел. Он взял чашки. Руки были твёрдыми, только внутри, где-то в районе солнечного сплетения, натянулась тугая, звенящая струна. — И халы у неё нет. Нормальная стрижка.
— Бать, ты перегрелся? — Виктор выплюнул зубочистку прямо в тарелку с недоеденным мясом. — Какое «переезжает»? Сюда? В мамину квартиру?
— В мою квартиру, — тихо сказал Павел. — И в мамину тоже. Мы здесь жили. Я здесь живу.
— Ну ты даёшь, Бумбараш, — протянула Лена. Это прозвище прилипло к нему лет двадцать назад. Он тогда любил напевать «Наплевать, наплевать, надоело воевать...», когда приходил с завода уставший, но довольный, с премией. Детям казалось смешным. Вера смеялась. А теперь это звучало как диагноз. «Бумбараш» — значит, дурачок. Простак. Тот, с кем не считаются.
— Тебе шестьдесят три года, — Лена говорила так, будто объясняла ребёнку, почему нельзя есть песок. — Какое «переезжает»? Тебе сиделка нужна будет через пять лет, а не баба в доме.
— Галя не баба, — Павел поставил чайник обратно на подставку. Грохот вышел сильнее, чем он рассчитывал. — Она женщина. И мы решили жить вместе. Расписываемся через месяц.
Виктор захохотал. Громко, неестественно, запрокинув голову.
— Расписываются! Ленка, ты слышала? Ромео, блин. Слушай, пап, а ты не подумал, что мы вообще-то против?
— А вы тут при чём? — Павел наконец посмотрел сыну в глаза. У Виктора глаза были Верины — карие, с золотинкой. Только у Веры они светились теплом, а у Витьки в них сейчас плескался холодный расчёт.
— В смысле — при чём? — Виктор подался вперёд, наваливаясь грудью на стол. Клеёнка под его локтями поехала, собираясь складками. — Это наша квартира вообще-то. Наследство.
— Я ещё не умер, — заметил Павел.
— Да какая разница! — перебила Лена. Она отложила телефон и теперь барабанила наманикюренными ногтями по столу. Цок-цок-цок. Раздражающий звук. — Мамы нет, значит, её доля — наша. Мы просто не стали вступать тогда, пожалели тебя, чтоб ты по нотариусам не бегал, денег не тратил. Думали, ты человек. А ты, оказывается, жених.
— Пожалели? — Павел усмехнулся. Это вышло криво. — Вы не вступали, потому что пошлины платить не хотели. И потому что я сказал: «Живите спокойно, всё ваше будет».
— Ну вот! — Виктор хлопнул ладонью по столу. Вилка звякнула и упала на пол. Никто не пошевелился, чтобы поднять. — Будет наше. А если ты сейчас сюда эту... Галю пропишешь, а потом, не дай бог, кони двинешь, она тут оттяпает половину. Мы что, с ней судиться должны потом?
— Гале не нужна квартира. У неё своя есть. Однокомнатная.
— О! — Виктор поднял палец. — Однокомнатная! А у тебя трёшка. Сталинка. Чё бы ей не переехать? Дураков нет, бать. Она свою сдавать будет, бабки в карман, а жить тут, на всём готовом. За наш счёт, между прочим. Коммуналку-то ты платишь? Или она будет?
— Мы вместе будем, — Павел чувствовал, как в висках начинает стучать. Тук-тук. Тяжёлый, вязкий ритм. — Вам-то что? Я у вас денег не прошу.
— Ты не просишь, а мы рассчитывали, — отрезала Лена. — Витьке гараж расширять надо, он сервис хотел открывать. Мы думали, разменяем хату. Тебе однушку купим, нормальную, свежую, не этот музей пыли. Остальное поделим. А теперь что?
Павел смотрел на дочь и не узнавал её. В детстве она тащила домой всех бездомных котят. Плакала над сломанной веткой. Когда это из неё выветрилось? Когда она превратилась в эту тётку с калькулятором вместо сердца?
— Разменяем? — переспросил он. — Вы меня разменивать собрались?
— Не драматизируй, — отмахнулся Виктор, нагибаясь за вилкой. Поднял, обтёр об штаны и положил обратно на стол. — Мы о будущем думаем. О внуках твоих, кстати. Им подниматься надо. А ты тут хоромы занимаешь один. Да ещё и приживалку притащить хочешь.
— Не смей, — тихо сказал Павел. — Не смей называть её приживалкой.
— А кто она? — Виктор вдруг перестал ухмыляться. Лицо его стало жёстким, злым. — Пришла на всё готовое. Ты, бать, пойми. Мы не против, гуляй. Встречайся. В парк ходи, в кино. Но жить здесь — нет. Категорически.
— Я не спрашивал разрешения, — Павел подошёл к окну. Стекло было холодным, от него тянуло сыростью. На улице фонарь освещал кусок грязного сугроба и чью-то брошенную у подъезда «Ладу». Тоска накатила такая, что захотелось выть. — Это мой дом. Я его заработал. Я этот кооператив строил, когда вы ещё пешком под стол ходили.
— И мама строила! — взвизгнула Лена. — Не забывай! Мама пахала на двух работах! А ты теперь в её кровать чужую бабу уложишь? Совесть есть у тебя, Бумбараш?
Слово ударило, как пощёчина. Не само слово, а интонация. Столько презрения, столько брезгливости.
— Вы ешьте, — сказал Павел невпопад. — Мясо остынет.
— Да подавись ты своим мясом! — Виктор резко встал. Стул с грохотом опрокинулся. — Мы к нему с добром, хотели по-человечески обсудить, как с недвижимостью быть, чтоб всем хорошо было. А он нам сюрпризы подкидывает. Короче так. Если эта Галя сюда въедет — мы подаём в суд. Выделим доли, продадим чёрным риелторам или цыганам, пусть они тебе тут устроят весёлую жизнь. Будешь знать, как детей кидать.
Павел медленно повернулся. Он вдруг увидел их очень чётко. Виктора в его растянутом свитере, который покупала ещё Вера. Лену с её поджатыми губами. Они не шутили. Они действительно были готовы натравить на него кого угодно, лишь бы не упустить свои метры.
— Вон, — сказал он.
— Чего? — Виктор прищурился.
— Вон пошли отсюда. Оба.
— Ты чё, батя, попутал? — Виктор шагнул к нему, нависая. Он был выше отца на полголовы и шире в плечах. Раньше Павел гордился этим: «Богатырь растёт». Теперь этот богатырь давил массой. — Ты кого гонишь? Это наш дом тоже.
— Пока я жив — это мой дом. Вон! — Павел не кричал. Он просто взял со столешницы тяжёлую чугунную сковородку, на которой ещё шкварчали остатки лука. Взял уверенно, за ручку.
Виктор отшатнулся. В глазах мелькнул испуг — не от сковородки, а от взгляда отца. Там, в этом взгляде, больше не было того удобного, мягкого Бумбараша, который вечно всё прощал и совал мятые купюры внукам в карманы.
— Ну ты и... — Лена вскочила, хватая сумочку. — Псих! Тебе лечиться надо! Мы это так не оставим!
— Бумбараш! — выкрикнул Виктор уже в коридоре, натягивая куртку. Молния заела, он дёрнул её со злостью, чуть не порвав ткань. —
Дверь хлопнула так, что с полки в прихожей посыпалась мелочь — ключи, какая-то квитанция, ложка для обуви.
Павел стоял посреди кухни, всё ещё сжимая в руке сковородку. Жир с неё капнул на пол, застывая белесой кляксой на линолеуме. Он смотрел на эту кляксу и не мог пошевелиться.
Внутри было пусто. Как будто выскребли всё ложкой, до самого дна. Ни боли, ни обиды. Только звон в ушах. И запах. Пахло остывшей свининой и дешёвым дезодорантом Виктора, который висел в воздухе тяжёлым облаком.
Он поставил сковороду на плиту. Рука не дрожала. Странно. Он думал, что у него будет инфаркт, или давление скакнёт, или ноги подкосятся. Но организм работал чётко, как старые советские часы.
Павел подошёл к столу. Поднял упавшую вилку. Поставил стул, который опрокинул сын. Собрал грязные тарелки. Механически, заученными движениями. Включил воду. Шум воды немного заглушил звон в голове.
«Ты нам больше не отец».
Ну что ж. Значит, не отец.
Он мыл тарелку Лены, когда увидел на подоконнике, за занавеской, забытый предмет. Планшет. Старый, в потёртом красном чехле. Ленка таскала его с собой, давала детям мультики смотреть, чтобы не мешали. Видимо, в спешке и истерике оставила.
Павел вытер руки полотенцем. Взял планшет. Экран загорелся — блокировки не было, дети вечно пароли забывали, поэтому Лена их убрала.
На экране был открыт мессенджер. Переписка с контактом «Витя Брат».
Павел не хотел читать. Честно. Чужие письма — это табу. Вера всегда говорила: «Меньше знаешь — крепче спишь». Но палец сам коснулся экрана, прокручивая чат вверх. Глаз зацепился за вчерашнюю дату.
Павел читал, и буквы расплывались, прыгали перед глазами. Он протёр глаза кулаком. Нет, не расплывались. Всё чётко.
*«Генеральная доверенность».*
*«Подсуну на подпись».*
*«Недееспособный».*
Он опустился на тот самый скрипучий стул.
Это были не просто злые слова обиженных детей. Это был план. Холодный, расчётливый план, составленный ещё до того, как он заикнулся про Галю. Галя просто ускорила процесс. Они ехали сюда сегодня не обедать. Они ехали его грабить.
А бумаги? Виктор сказал: «Завтра бумаги привезу». Но в коридоре, когда он надевал куртку... Павел вспомнил, как сын хлопал себя по внутреннему карману, проверяя, на месте ли что-то. И этот взгляд, когда он зашёл в кухню — бегающий, оценивающий.
Павел вскочил. Сердце всё-таки ёкнуло — больно, остро, где-то под левой лопаткой. Он бросился в прихожую.
На полке, где лежала мелочь, было пустовато. Ключи от дачи. Ключи от гаража.
Стоп.
Павел шарил рукой по полке, сбрасывая перчатки, квитанции.
Ключи от гаража были на месте. А вот папка... Синяя пластиковая папка, которая обычно лежала на тумбочке под зеркалом. Там были документы на квартиру. Свидетельство о собственности, старый ордер, кадастровый паспорт. Он доставал их неделю назад, чтобы посмотреть метраж для коммуналки, и забыл убрать в шкаф.
Папки не было.
Павел метнулся в комнату, выдернул ящики комода. Трусы, носки, старые фотоальбомы. Пусто.
Он вернулся в прихожую. Осмотрел пол. Может, упала? Нет.
Он ясно помнил: когда дети пришли, Лена бросила свою сумку прямо на тумбочку. А Виктор долго крутился у зеркала, причесываясь.
Они забрали документы. Прямо сейчас. Пока он гремел посудой на кухне и накладывал им мясо. Пока он пытался подобрать слова про Галю. Они уже всё решили.
Павел схватил телефон. Пальцы не слушались, попадали мимо кнопок. Набрать Галю? Нет, зачем её впутывать в эту грязь... В полицию? Что он скажет? «Мои дети украли у меня папку»? Ему скажут: «Дедушка, разберитесь по-семейному».
Он снова посмотрел на планшет Лены. Сообщение от Виктора, пришедшее минуту назад:
Павел посмотрел на настенные часы. Восемь вечера. Воскресенье. Нотариус на соседней улице, в том доме, где аптека, работает иногда по выходным для «своих».
Они не просто украли бумаги. Они едут переписывать квартиру прямо сейчас. Подделывать подпись. Или использовать какую-то старую доверенность? Нет, «Лысый всё оформит». Криминал. Чистый криминал.
Павел почувствовал, как холодная ярость заливает его с ног до головы, вытесняя страх и растерянность. Это было новое чувство. Незнакомое. Бумбараш умер в эту минуту. В прихожей, пахнущей старыми ботинками и предательством.
Он быстро обулся. Не завязывая шнурков, сунул ноги в ботинки. Накинул куртку. Шапку искать не стал.
Схватил со стола запасную связку ключей от машины. Его старенький «Логан» стоял во дворе, запертый с другой стороны дома, чтобы не мешать соседям. Виктор про него, наверное, и не подумал. Он считал, что отец зимой не ездит, что аккумулятор снят.
А Павел не снял. Галя просила отвезти её на рынок в прошлые выходные, и он оставил аккумулятор.
— Ну что, детки, — прошептал Павел, открывая дверь. — Поиграем в семью.
Он выбежал в подъезд. Лифт не работал — опять кто-то держал двери на девятом этаже. Павел рванул по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньку. В висках стучало, но дыхание было ровным.
Выскочив из подъезда, он увидел, как красные габариты машины Виктора мелькнули за углом дома. Они выезжали со двора.
Павел прыгнул в свой «Логан». Машина, промёрзшая за ночь, завелась с пол-оборота, словно чувствуя настроение хозяина. Он врубил фары, выжимая газ. Колёса буксанули в грязной каше, машину повело, но он выровнял её, выруливая на проспект.
Он знал, куда они едут. К нотариусу на Ленина. Ехать тут пять минут, если без светофоров.
Но главное было не это. Главное было то, что лежало у Павла в бардачке. То, о чём дети не знали. Второй комплект документов. Копии, заверенные полгода назад, когда он думал писать завещание, но передумал. И ещё кое-что. Справка из диспансера, которую он взял для замены прав месяц назад. Свежая. О том, что он абсолютно вменяем.
Если он успеет ворваться туда сейчас, с полицией или просто с шумом, их план рухнет. Но если они успеют сунуть взятку и поставить печать... потом суды затянутся на годы. А жить ему будет негде.
Впереди загорелся красный. Машина Виктора проскочила на мигающий жёлтый. Павел ударил по рулю.
Тормозить?
Или...
Газ в пол.
«Логан» взревел, пролетая перекрёсток под возмущённые гудки поперечного потока. Справа мелькнули фары джипа, визг тормозов резанул по ушам, но удара не последовало. Пронесло.
Павел видел впереди хвост машины сына. Они поворачивали во двор к нотариальной конторе.
— Бумбараш, говоришь? — сквозь зубы процедил Павел, чувствуя, как на губах выступает солёное. — Сейчас я вам устрою Бумбараша.
Он залетел во двор следом. Виктор парковался небрежно, перекрывая выезд, уверенный, что никто их не преследует. Лена уже вылезала из машины, прижимая к груди синюю папку.
Павел не стал тормозить. Он направил «Логан» прямо в бампер сыновней иномарки. Не сильно, чтобы не убить, но достаточно, чтобы заблокировать их намертво.
Удар. Скрежет металла. Звон разбитой фары.
Подушка безопасности не сработала — старая. Павла кинуло на ремень, больно резануло грудь.
В наступившей тишине он увидел в свете фар перекошенное лицо сына, который вываливался из водительской двери, и Лену, вжавшуюся в кузов с открытым ртом.
Павел открыл дверь. Вышел в слякоть. Его шатало, но он стоял.
Вокруг начали загораться окна. Кто-то крикнул с балкона.
— Вызывайте ментов! — рявкнул Павел так, что эхо отлетело от стен колодца-двора. — Здесь ограбление!
Виктор замер, не добежав до отца пару метров. Он понял. Батя не просто приехал ругаться. Батя приехал воевать. И он только что публично заявил о преступлении, отрезав им путь к тихому «семейному» решению.
Павел сунул руку в карман куртки. Телефон. Он нажал вызов.
— Алло, полиция? Я хочу заявить о попытке мошенничества и краже документов. Группа лиц. Адрес...
Он смотрел в глаза сыну и диктовал адрес. Виктор побледнел так, что стал похож на мертвеца. Лена выронила синюю папку в грязь.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.