Анна терпеливо заново мыла кухонный пол. Свекровь только что прошлась по нему белой салфеткой и недовольно покачала головой: мол, видишь, какая грязь осталась. Три года брака с Димой превратились в постоянное ожидание очередного удара. Не физического, нет. Гораздо больнее — морального.
— Опять борщ недосоленный! — голос Марии Петровны звенел на всю кухню. — Сколько можно тебе говорить, что мой сын привык к нормальной еде!
Анна молча протянула руку к солонке, но свекровь перехватила её запястье:
— Поздно уже. Испортила — ешь сама. Диме приготовлю нормальный ужин.
И начинала колдовать у плиты, демонстративно звеня кастрюлями, будто говоря: вот так готовят настоящие хозяйки, а не эти современные девицы, которые даже суп сварить толком не умеют. Дима в такие моменты отводил глаза и уходил в комнату. Он любил жену, но мать... мать была святым человеком, которая его вырастила одна, без отца, в нищете и холоде. Как он мог ей перечить?
А неделю назад произошла очередная история. Анна испекла пирог с яблоками — любимый десерт Димы. Старалась, подбирала рецепт, выискивала в интернете советы. Пирог получился румяным, ароматным, с хрустящей корочкой. Но когда они пришли к Марии Петровне на семейный ужин и Анна поставила его на стол, свекровь лишь скривилась:
— Яблочный? Да у Димы от яблок изжога началась еще в детстве. Ты что, даже этого не знаешь?
Дима растерянно посмотрел на мать, потом на жену:
— Мам, у меня никогда не было изжоги от яблок. Я их обожаю.
— Молчи, сынок. Ты просто забыл. Я-то помню лучше, я тебя растила.
Анна тогда встала из-за стола, взяла пирог и молча ушла. Дима нашел её в подъезде, сидящую на ступеньках с заплаканным лицом и пирогом на коленях.
— Я больше не могу, — прошептала она. — Понимаешь? Не могу.
Он обнял её, прижал к себе, но что мог сказать? Что мать не хотела обидеть? Что она просто сложный человек? Все эти слова давно потеряли смысл.
Накануне была новая сцена. Анна подстриглась. Просто подровняла концы волос, сделала легкую челку. Вечером, когда они пришли к родителям Димы на ужин, Мария Петровна замерла в дверях.
— Это что такое? — она показала на голову невестки. — Ты зачем изуродовала себя?
— Мама, ей идет, — попытался вступиться Дима, но свекровь его перебила:
— Молчи! Ты ничего не понимаешь. Она специально сделала себя страшной, чтобы ты от неё ушёл! Вот увидишь, это всё неспроста.
Анна хотела возразить, но в горле встал ком. Она развернулась и вышла из квартиры. Дима догнал её только возле лифта.
— Прости, она не хотела...
— Не хотела? Дима, очнись! Твоя мать издевается надо мной каждый день! Я не могу больше так жить!
Он обнял её, прижал к себе, и Анна почувствовала, как слезы текут по щекам.
— Потерпи ещё немного. Она просто привыкает к тебе. Ей трудно принять, что я теперь не только её сын.
Анна хотела крикнуть, что три года — это не «немного», что она устала терпеть, что каждое утро просыпается с мыслью: «А что сегодня будет не так? Блины? Яичница? Цвет кофты?» Но промолчала. Прижалась к мужу сильнее и промолчала.
Той ночью она долго не спала. Лежала в темноте, слушала ровное дыхание Димы и думала: а может, правда уйти? Собрать вещи и просто исчезнуть из его жизни. Из этого замкнутого круга, где её постоянно унижают, а она терпит. Но утром, глядя на спящего мужа, поняла: она не может. Любит. Всё ещё надеется, что что-то изменится.
На следующий день Анна приехала к свекрови одна. Решение пришло внезапно, за завтраком. Дима ушёл на работу, и она поняла: либо сейчас, либо никогда. Надо поговорить. Объясниться. Попытаться понять, что происходит.
Мария Петровна открыла дверь с удивлением:
— Дима на работе?
— Да. Я хотела поговорить с вами. Наедине.
— Проходи, — в голосе свекрови прозвучала тревога.
Они сели на кухне. Анна долго молчала, подбирая слова. Мария Петровна налила чай, придвинула тарелку с печеньем и тоже молчала, но её руки слегка дрожали.
— Мария Петровна, я не знаю, что я сделала не так, — начала Анна тихо. — Я очень стараюсь. Я люблю вашего сына. Но мне кажется, что что бы я ни делала, вы меня ненавидите.
Мария Петровна резко подняла голову:
— Не говори глупостей!
— Тогда объясните мне, почему вы придираетесь к каждой мелочи? Я готовлю — плохо. Я убираюсь — плохо. Я подстриглась — это трагедия. Испекла пирог — и то не так. Что я должна сделать, чтобы вы просто приняли меня?
Мария Петровна отвернулась к окну. Молчание затянулось. Потом она резко встала и вышла из кухни. Анна растерянно сидела, не зная, уходить или остаться. Через минуту свекровь вернулась со старой коробкой из-под конфет.
— Вот, — она протянула Анне пожелтевшую фотографию. — Смотри.
Анна взяла карточку и замерла. На фотографии была молодая девушка лет двадцати. Светлые волосы до плеч, распахнутые глаза, чуть смущённая улыбка. И это лицо было поразительно знакомым. Анна несколько секунд не могла понять, почему, а потом до неё дошло: девушка на снимке была её копией. Та же форма лица, тот же разрез глаз, те же губы. Даже причёска похожа — та самая стрижка с чёлкой, которую Анна сделала вчера.
— Это... вы? — она подняла глаза на Марию Петровну.
Свекровь кивнула и тяжело опустилась на стул.
— Мне здесь двадцать один. Я только окончила институт, работала в школе учительницей математики. Думала, что впереди целая жизнь, полная счастья. Я была влюблена в одного парня — Виктора. Мы собирались пожениться, уже определили дату свадьбы. Но за месяц до торжества он выбрал другую. Сказал, что я слишком простая, слишком скучная. Что мне не хватает блеска. Он ушёл к девушке из богатой семьи, красавице с модной причёской и дорогими нарядами. А я осталась одна. Потом был Димин отец, но это был брак по расчёту, без любви. Он ушёл, когда Диме было два года. Я растила сына одна, работала на двух работах, не спала ночами. И всегда помнила ту девчонку, которой я была когда-то. Глупой, доверчивой, с дурацкой чёлкой и мечтами о принце на белом коне.
Она замолчала и взяла чашку с чаем. Руки всё ещё дрожали. Анна молча смотрела на фотографию, и в груди что-то сжалось.
— Когда Дима привёл тебя первый раз, я чуть не упала. Ты была вылитая я в молодости. Та же улыбка, тот же взгляд, та же наивность в глазах. И я возненавидела тебя. Не за что-то конкретное, а просто за то, что ты напоминала мне обо всём, что я потеряла. О молодости, о мечтах, о том времени, когда я ещё верила в счастье.
— Но при чём тут я? — Анна почувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Я же ничего вам не сделала!
— Знаю, — Мария Петровна накрыла её руку своей ладонью. — Знаю, доченька. Я сама не понимала, что со мной происходит. Каждый раз, когда видела тебя, чувствовала такую злость. Такую боль. Будто кто-то насмехается надо мной, показывая: вот какой ты была, а теперь посмотри, во что превратилась. И только вчера, когда ты пришла с новой причёской, я поняла. Ты стала совсем как я на той фотографии. И меня накрыло. Вся та боль, что копилась годами, вырвалась наружу. Я вела себя ужасно, я знаю. Прости меня.
Анна не знала, что сказать. Она смотрела на Марию Петровну и видела не злую старуху, которая три года отравляла ей жизнь, а несчастную женщину, сломленную обстоятельствами и собственными страхами.
— Я не хочу, чтобы ты повторила мои ошибки, — продолжала Мария Петровна. — Когда меня бросили, я озлобилась на весь мир. Закрылась в себе, перестала доверять людям. Потеряла себя. Всю жизнь прожила в этом панцире, боялась снова довериться, снова полюбить. И теперь, глядя на тебя, я боюсь, что и с тобой случится то же самое. Но я понимаю, что виновата в этом сама. Это я толкаю тебя к тому же краю, с которого сама упала много лет назад.
— Мария Петровна...
— Не перебивай, — свекровь попыталась улыбнуться, но получилось кривовато. — Я хочу попросить у тебя прощения. За всё. За борщ, за причёску, за пирог, за каждое слово, которое я сказала, чтобы сделать тебе больно. Прости меня, дочка. Ты не заслуживала такого отношения.
Анна молчала. В душе боролись обида, жалость и странное облегчение. Три года она думала, что проблема в ней, что она недостаточно хороша, недостаточно старается. А оказалось, что дело совсем не в этом.
— Я не знаю, смогу ли простить сразу, — призналась она. — Мне очень больно. Но я хочу попробовать. Хочу попробовать начать всё заново.
Мария Петровна кивнула, и по её щекам покатились слёзы. Она неловко вытерла их ладонью и потянулась к Анне. Они обнялись, и Анна почувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не сразу, не до конца, но первый лёд тронулся.
Они просидели на кухне ещё три часа. Говорили обо всём: о прошлом, о страхах, о том, как сложно бывает признать свои ошибки. Мария Петровна рассказала о своей юности, о разбитых мечтах, о годах одиночества, о том, как тяжело растить ребёнка одной, когда все вокруг счастливые семьи. Рассказала, как боялась, что Дима тоже будет несчастлив, как переживала за каждый его шаг, каждое решение. Анна делилась своими переживаниями, говорила, как тяжело ей было терпеть постоянные придирки, как она почти решилась уйти от Димы, потому что не видела другого выхода. Как плакала по ночам, как теряла веру в себя, как начала думать, что действительно ни на что не годится.
— Он хороший мальчик, — сказала Мария Петровна. — Иногда слишком мягкий, но у него доброе сердце. Не бросай его из-за меня. Обещаю, что больше не буду вмешиваться в вашу жизнь.
— Дело не в этом, — Анна покачала головой. — Я не хочу, чтобы вы не вмешивались. Я хочу, чтобы мы были семьёй. Настоящей семьёй, где можно поговорить, посоветоваться, поддержать друг друга. Без обид и взаимных упрёков.
Мария Петровна сжала её руку:
— Я постараюсь. Честное слово, постараюсь.
Вечером, когда Дима вернулся домой, Анна рассказала ему обо всём. Он слушал молча, и на его лице отражались удивление, облегчение и даже радость.
— Значит, вы помирились? — спросил он осторожно.
— Не совсем помирились. Скорее, начали заново. Но это уже что-то.
Он обнял её и прижал к себе так крепко, что Анна почувствовала, как у него колотится сердце.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что не сдалась. Что дала нам шанс.
Прошло несколько месяцев. Отношения с Марией Петровной менялись медленно, но верно. Свекровь больше не критиковала невестку на каждом шагу. Иногда, правда, срывалась, начинала по старой памяти придираться к мелочам, но тут же спохватывалась и извинялась. Анна тоже старалась быть терпеливее, понимая, что изменить привычки, которые вырабатывались десятилетиями, непросто.
Однажды осенним вечером Мария Петровна позвонила Анне и попросила помочь разобрать старые вещи на даче. Они провели там весь день, копались в коробках с фотографиями, письмами, детскими рисунками Димы, старыми тетрадями и игрушками. Свекровь рассказывала истории из прошлого, смеялась и плакала, а Анна слушала и понимала, как много боли и одиночества было в жизни этой женщины. Как много нерастраченной любви, которую некуда было деть.
— Знаешь, — сказала Мария Петровна, когда они сидели на веранде с кружками горячего чая, укутавшись в пледы, — я рада, что Дима выбрал тебя. Ты сильная. Гораздо сильнее, чем я была в твоём возрасте.
— Не знаю, — Анна пожала плечами. — Я много раз хотела всё бросить.
— Но не бросила. Ты осталась и даже нашла в себе силы прийти ко мне и поговорить. Я бы так не смогла. Я всю жизнь бежала от разговоров, от объяснений. Прятала боль внутри, а она разъедала меня изнутри.
Они замолчали, глядя на закат. Небо было розово-золотым, и в воздухе пахло яблоками и дымом от костров.
— Я хочу, чтобы ты называла меня мамой, — вдруг сказала Мария Петровна. — Если не против, конечно.
Анна повернулась к ней и увидела, что свекровь смотрит на неё с надеждой и тревогой, как ребёнок, который боится услышать отказ.
— Хорошо, — улыбнулась Анна. — Мама.
С тех пор они стали по-настоящему близкими. Мария Петровна часто звонила, приглашала в гости, интересовалась делами. Они вместе готовили, ходили по магазинам, смотрели сериалы, обсуждали книги. Дима шутил, что теперь у него в доме две Анны — родная жена и мать, которая в молодости тоже была Анной по духу.
— Две Анны — дом полон тепла, — смеялся он, обнимая обеих за плечи.
Однажды зимним вечером Анна сидела на кухне и разбирала старые фотографии, которые дала ей Мария Петровна. Она рассматривала снимок молодой свекрови и думала о том, как странно устроена жизнь. Два человека, похожих внешне, но с совершенно разными судьбами. Одна сломалась под ударами, другая выстояла. Но, может быть, они просто помогли друг другу? Мария Петровна научила Анну прощать и понимать, что за злостью часто скрывается боль. А Анна показала свекрови, что никогда не поздно начать всё сначала, открыть сердце и довериться.
Дверь открылась, и вошла Мария Петровна с пирогом в руках:
— Я испекла твой любимый, с вишней. Дима сказал, что ты сегодня устала на работе, вот я и решила порадовать.
Анна встала и обняла её:
— Спасибо, мам. Ты лучшая.
— Нет, дочка, — Мария Петровна прижала её к себе. — Лучшая ты. Ты дала мне второй шанс. И я не хочу его упускать.
Они сели за стол втроём — Дима, Анна и Мария Петровна. Разрезали пирог, разлили чай, и кухня наполнилась уютным теплом и тихим смехом. За окном шёл снег, крупные пушистые хлопья медленно опускались на землю, укрывая город белым одеялом. А в этом доме было тепло. Тепло любви, прощения и второго шанса, который даётся не каждому.
Если вам понравился этот рассказ, подписывайтесь на наш канал! Здесь вы найдёте истории о настоящей жизни, о семье, о любви и о том, как важно уметь прощать и начинать заново. Каждый день новые рассказы, которые заставят вас задуматься, улыбнуться или даже прослезиться. Будем рады видеть вас среди наших читателей!