Я не люблю Вас и люблю.
На Вас молюсь и проклинаю.
Не видеть Вас я не могу,
Но встречи с Вами избегаю.
Вы так наивны, так умны,
Вы так низки и так высоки,
Вы так земны и неземны,
Вы так близки и так далеки.
Вы — сладкий яд,
Вы — горький мёд,
Вы — божество,
Вы — сущий дьявол,
Вас ищу, от Вас бегу,
Я не люблю Вас и люблю.
У Вас небесные черты,
О нет, уродливая маска.
Вы черно-белы, вы цветны,
Вы так грубы, в Вас столько ласки.
На Вас — воздушные шелка.
Да нет же, жалкие лохмотья.
Желанье знать Вас и не знать
В себе не в силах побороть я.
«… нужно представить себе человечество живущим не на земле, и все земные вечные идеи потеряют свое обаяние».
Апофеоз беспочвенности. Лев Шестов
Нас ещё в школе спрашивали учителя: «Кто вам больше нравится – Пушкин или Лермонтов?» Это, примерно, как сказать, что мне больше нравится Алексей Толстой, чем Лев Николаевич тоже Толстой. Однако, факт подражания Михаила Юрьевича Александру Сергеевичу бросается в глаза даже неспециалисту.
В советской хрестоматии по литературе, Лермонтов также квалифицировался как тайный ненавистник монархии, подобно декабристам и сочувствующему им А. С. Пушкину. А то, что русские поэты из высшего света после наполеоновских походов из кожи лезли вон, чтобы выглядеть в глазах дам модно либеральными и свободомыслящими – это так, к слову говоря.
Тренд «соавторского переосмысления классики» в стиле Тома Стоппарда (типа «Пророк. История Александра Пушкина») – крайне неудачен для наших «реалий». И здесь мы видим всё тот же пример эпатажной однобокости. Всё же затраченные деньги не пошли даром. Фильм хорош (смотрибелен)! Но идея плохая. Подбор актёров, постановка их ролей, ландшафтный антураж, бытовые детали, атмосфера, сюжетная линия «одного дня» - почти великолепны за минусом образа нервно расстроенного Мишеля и всеобщего сочувствия его психической слабости в общем-то неплохого человека.
К несомненным художественным достоинствам фильма можно отнести лаконичное изображение обыденности приближающейся смерти. Это отражено в сухо прозаических действиях всех действующих лиц, особенно секундантов, в бедности, невыразительности реплик героев, в затянутых паузах, в которых нет никакого смысла и перспективы. Как будто все уже умерли и осталось только имитировать события ухода из жизни. Просто хроника безысходности.
Из одномерности тарханно-захолустного бытия, дух маленького образованного человека воспарил к демонической гордыне чудовищного высокомерия. То, что его не застрелили раньше «мартышки» дворянского сословия – это удачная случайность. А на Кавказе его жизнь могла бы мгновенно оборваться от неумолимого удара кинжала местной аристократии. Ничто не мешало ему жить, кроме пылкого воображения, в котором он изображал себя и невозможно влюблённым лордом Байроном пензенских степей, и холодным мизантропом с космическим интеллектом Элохим.
В фильме Лермонтов – немного жеманный провокатор событий в душном омуте безвременья. Он изобретает какие-то комиксы для анимации в режиме реального времени. Кажется он умён и экстравагантен, но на самом деле, он как актёр на сцене. Пытается сыграть по-новому всем известную роль.
Несмотря на банальность обстоятельств жизни, увлечённый, уязвимый и умный поэт стал легендой благодаря печоринской невысказанности любви и боли, сублимированных в стихи и романы.
Несмотря на банальность обстоятельств жизни, увлечённый, уязвимый и умный поэт стал легендой благодаря печоринской невысказанности любви и боли, канализированных в собственных стихах и романах.
И всё же факт остаётся фактом. Лермонтова убили не по конспирологическим причинам, а вследствие его неуёмной дерзости, неприемлемой в дворянской офицерской среде, и возможно из-за алкоголизма, коренной причины русского интеллигентствующего бунтарства. Но в одном фаталист Лермонтов был абсолютно прав – жизнь не любит презирающих её и отвечает фатально симметрично, как в бильярде.
В целом маэстро Бакурадзе вызывающе гротескно подал идею бинарности человеческой натуры, выраженной в Михаиле Лермонтове вполне убедительно на все времена:
«Собранье зол его стихия. Носясь меж дымных облаков, Он любит бури роковые, И пену рек, и шум дубров. Меж листьев желтых, облетевших, Стоит его недвижный трон; На нем, средь ветров онемевших, Сидит уныл и мрачен он. Он недоверчивость вселяет, Он презрел чистую любовь, Он все моленья отвергает, Он равнодушно видит кровь, И звук высоких ощущений Он давит голосом страстей, И муза кротких вдохновений Страшится неземных очей».
М. Ю. Лермонтов. Мой демон
В абсолютную тишину межсердечного и межзвездного пространства биопика забредает музыка Шуберта и приносит стихию ожидания будущего, которое почему-то всегда оказывается в прошлом.