Олеся
— Ты вообще понимаешь, что говоришь?! — голос срывается на крик, когда я смотрю на его самодовольное лицо. — С какой стати ты со мной так разговариваешь? Я работаю, я занимаюсь ребёнком, весь дом на мне… Бегаю, кручусь без остановки… А ты… ты устраиваешь истерику из-за шампуня? Из-за того, что я не перенесла флакон из одной ванной в другую? Ты в своём уме?!! Ты сейчас серьёзно?! Скандал на таком месте разводить и отчитывать меня, как солдата на построении?!
Он смотрит на меня спокойно, без тени сомнения в своей правоте — как будто именно он здесь пострадавшая сторона.
— Я купил шампунь. Почему ты не убрала его наверх? — произносит холодно, будто имеет право на подобный тон. — Ты дома сидишь, а я только с работы. Почти полтора часа в пробках простоял. Еще и в магазин заехал, всё купил…
Всё? Продукты я заказывала сама, через доставку.
— Я не “сижу” дома! — резко говорю в ответ. — Я работаю из дома: пишу рекламные тексты, собираю пиар-стратегии… И в бюджет я приношу в четыре раза больше тебя! Если бы мы жили на одну твою зарплату, мы бы давно сидели без еды!
— Я повторяю вопрос, — его голос становится еще суше. — Почему шампунь не оказался в ванной на втором этаже?
На лице — странная смесь самодовольства и абсолютного непонимания, почему я вообще смею возмущаться.
Я молчу секунду. Злость накатывает волной. Еще секунда — и я снова кричу:
— Тогда почему ты не обеспечиваешь семью, если хочешь, чтобы я была просто домохозяйкой?! Я могу! Мне не сложно! Я буду носить шампуни куда скажешь, готовить, убираться, всё тянуть! Без проблем! Только начни зарабатывать так, чтобы мне не приходилось работать! Тогда и спрашивай!
Он шумно выдыхает, раздувает ноздри, скрещивает руки на груди.
Вот-вот закипит.
Этот разговор — не первый. И каждый раз по одному сценарию: «ты должна», «почему ты не сделала».
Он распирается от гордости, потому что «работает» и приносит жалкие деньги, которые тут же уходят на его кредиты. А я закрываю дыры в бюджете, слежу за ребёнком и тяну дом.
Хотя бы посуду он загружает в посудомойку… иногда.
— Ты вообще не любишь ни меня, ни ребёнка! — резко бросает он и уже начинает пятиться к двери детской.
Он делает так уже годами. С тех пор, как сыну исполнилось три. Нагрубит, накричит — и сразу туда. Потому что там спит ребёнок. Там нельзя кричать. Там нельзя спорить.
И каждый раз, когда он не прав, он выбирает именно этот путь.
Меня клинит.
Да сколько можно?!
Сколько раз он ещё будет проделывать этот жалкий приём — наговорить гадостей и спрятаться в детской?!
Я резко вскакиваю и перехватываю движение, не давая ему юркнуть за дверь.
— Это я не люблю сына?! Я?!
— А почему ты редко кормила его грудью? — бросает он в упор. — Почему всё время сцеживалась? А?
Я знаю, откуда у него эти слова — это голос его матери, которая годами капает ему на мозги. Посидеть с ребёнком, чтобы мы с мужем хотя бы раз смогли спокойно сходить к врачу — нет, ни за что. Не её «уровень». Но советы раздавать и настраивать сына против меня — это она всегда готова.
И вот именно это во мне что-то ломает окончательно.
Я могла бы спокойно объяснить, что у меня был гнойный мастит после воспаления — скорее всего, я тогда травмировала грудь зубами ребёнка. Врач настоял: тщательно обрабатывать и чаще сцеживаться, а не прикладывать к груди. Тем более разницы большой в этом нет.
Плюс поздние роды — это всегда риск.
Я три года вытаскивала свою мать из онкологии. Рак, который, скорее всего, стал последствием того самого мастита. Потом — её смерть. Потом — препараты, после которых беременность вообще противопоказана, потому что ребёнок может родиться с тяжелейшими патологиями.
И именно поэтому мой Матюша — настоящее чудо. Поздний ребёнок. Выстраданный.
— Не тебе меня судить! — срываюсь я почти с рыком.
А он в этот момент резко рвётся в сторону детской.
Я не выдерживаю — догоняю его и буквально выплёвываю ему в лицо:
— Иди к своей мамочке! И с ней обсуждай, какая я ужасная! Это мой дом! Это мой ребёнок! Я без тебя справлюсь! Няню найму, но без тебя проживу!
— Тише! — зло шипит он. — Сейчас не время истерик. Успокойся. Сын спит. Хоть какое-то уважение прояви…
Ну да. Конечно. Не время — когда его в угол загнали.
Сын спит… Только это его всегда и «останавливало», как удобно.
— Пошёл вон! — кричу я, уже не сдерживаясь. — Под юбку к своей матери! Убирайся отсюда! Это мой дом!
И в следующую секунду он резко разворачивается, смотрит на меня с такой яростью, что я едва успеваю понять происходящее — и он бросается на меня.
Его рука сжимается на моей шее.
Я могла бы вывернуться. Я умею — я йогой занимаюсь, в детстве ходила на карате. Я знаю приёмы.
Но я не ждала этого. Вообще.
Мы больше двадцати лет в браке. Мы сошлись совсем молодыми, ещё институт не закончили. И он никогда… ни разу… не поднимал на меня руку.
Ничего подобного никогда не происходило.
«Никогда» — самое опасное слово, — мелькает в голове.
Ноги подкашиваются, и я оседаю на пол, судорожно пытаясь вдохнуть воздух, как рыба, выброшенная на сушу.
В глазах темнеет. А он не останавливается.
Его хватка становится только сильнее. Пальцы сдавливают горло, перекрывая воздух. Я хриплю, пытаюсь что-то сказать — но слова застревают, царапают, рвут горло изнутри.
Картинка перед глазами дергается, пляшет, темнеет пятнами.
Я снова пытаюсь говорить… но изо рта вырываются только хрипы.
И в этот момент раздаётся крик.
— Мама! Мама! Папа! Что ты делаешь?!
Матюша.
Он налетает на отца с кулачками, начинает пинать его, бить.
Муж резко разжимает пальцы.
Я падаю на пол, задыхаюсь, судорожно ловлю воздух, не в силах остановить хрипы.
Перед глазами всё плывёт.
И я проваливаюсь в темноту.
***
Дальше всё перемешалось, как в разбитом калейдоскопе.
Люди в белых халатах, лицо сына, который суетится рядом и не отпускает мою руку, сирена скорой, качка машины…
И на этом фоне — воспоминания. Как я жила с Лёшей. Как всё начало меняться, когда в нашу жизнь всё плотнее стала влезать его мать.
Его родители изначально были против нашего союза.
Прямым текстом они этого не говорили, нет.
Но наши отношения тогда напоминали бешеные качели: то взлёт, то резкое падение.
То мы нежно ворковали, то — словно два голубя, один “улетает в окно”, другой — следом. Образно. До сегодняшнего дня он никогда не поднимал на меня руку.
Мы договариваемся встретиться — он не приходит.
Потом звонок.
— Отец попросил дверь помочь поставить… Потом мама сказала, что надо землю в саду вскопать под вишню… И картошку заодно… Олесь… прости… Я правда хотел…
В голосе — оправдания и паника. Он боится, что моё терпение закончится.
— А твои братья? — холодно спрашиваю я. — Почему они никогда не помогают? В прошлые выходные они отдыхали, а в эти, вообще-то, должна была быть их очередь.
Братья Мерешкины живут легко: тусовки, друзья, девчонки, алкоголь.
А Лёша — их главная надежда. Он и дома подаст, и в огороде, и в саду…
А тут появилась я.
Вся такая “неудобная”. Интеллигентная.
Чужие грядки копать я не хочу. У чужих людей полы мыть — тоже нет, спасибо.
В общем, совсем не та, какую родители мечтали видеть рядом с сыном, на которого уже расписали роль вечного помощника, кормильца и бесплатной рабочей силы.
Ну хорошо.
Я — яркая, эффектная, неглупая. Иду с подругами на дискотеку, отдыхаю, знакомлюсь с другим парнем. А Лёшу — в игнор.
А он звонит. Постоянно звонит. Снова и снова.
Я беру трубку, слышу его голос — и тут же сбрасываю.
Но в какой-то момент трубку поднимает моя мама.
— Олеси нет дома, — говорит она то, что я заранее попросила её говорить.
— Я знаю, что она дома! — почти просит он. — Пожалуйста, не обманывайте меня!
Мама не любит такие сцены. Не умеет врать и тем более — когда её прижимают к стенке.
И она сдаётся.
Беру трубку:
— Почему ты меня избегаешь?
— Потому что твоя мать не даст нам нормально быть вместе. Твои родители сделали на тебя единственную ставку. Ты отдаёшь им все деньги с подработок, а сам ходишь в обносках. Ты постоянно что-то чинишь, копаешься в земле, помогаешь по дому… пока твои братья живут в свое удовольствие: ходят по вечеринкам, покупают модную одежду, тратят деньги на девушек. Пока они отлёживаются после гулянок, ты латаешь двери, роешь грядки, сажаешь картошку. И я не для такого мужчины. Я не хочу жить в огороде. Я хочу, чтобы мой парень проводил время со мной. Родителям нужно помогать — это нормально. Но вас трое. И ответственность должна делиться на всех, а не падать только на тебя. У вас в семье всё не так…
Он молчит. Тяжело дышит. Потом едва слышно всхлипывает.
— Я не такой…
Снова тишина. Сдавленные звуки дыхания.
— Это твой выбор. Родители — это всегда родители… Лёша… Я не хочу стоять между тобой и ними. Однажды это может отозваться нам обоим. Видимо, мы просто не подходим друг другу.
В тот же день Лёша приехал ко мне — сразу, с вещами.
А через месяц мы расписались.
Мы жили спокойно, дружно. По крайней мере, мне так казалось.
Да, с деньгами у него не складывалось с самого начала. Он был умный, способный, всегда учился на отлично. Но он не умел отстаивать себя перед начальством и получал копейки по сравнению с тем, чего заслуживал.
Я ждала, что он повзрослеет.
Потом перестала ждать — решила, что просто приняла всё, как есть.
В конце концов, он любит меня. Он помогает дома. Он всегда рядом.
А когда у нас родился ребёнок, я почему-то решила, что его родителям будет приятно видеть внука.
У меня ведь не было никого: отец ушёл, когда мне было едва десять. Мама умерла от рака. И по сути, это были единственные бабушка и дедушка для нашего сына.
Я хотела как лучше.
А получила… в итоге получила по лицу — в прямом и переносном смысле.
***
Подъезжая к больнице, я пришла в себя и смогла сесть.
Меня завели внутрь, сделали необходимые анализы, после чего усадили возле кабинета хирурга.
Белые стены. Холодный каменный пол. Слишком яркий свет приёмного покоя.
Спать не хотелось совершенно, хотя за окнами давно перевалило за полночь.
Постепенно рядом начала собираться очередь из таких же пострадавших.
Мальчик лет двенадцати держал у паха окровавленный платок и тихо скулил, уткнувшись в плечо матери. Что именно он повредил — я так и не поняла.
Рядом сидела девушка лет шестнадцати — губа у неё была рассечена так сильно, что наружу выглядывали зубы. Скорее всего, ролики или что-то подобное.
Она не плакала. Сидела собранная, напряжённая. Без родителей.
Я тоже не собиралась устраивать истерику.
Я не буду рыдать. Не буду ломать руки и жаловаться на судьбу.
Если честно, всё не так уж ужасно.
Я родила ребёнка в возрасте, когда многие женщины уже теряют надежду стать матерями.
Наверное, сыграла роль моя пониженная температура тела — в нашем городе хватает людей с такой особенностью.
Я всё ещё выгляжу так, что мужчины на улице буквально сворачивают головы.
И возраст мне редко угадывают — почти всегда ошибаются лет на десять в меньшую сторону.
Так что жаловаться, по сути, не на что.
Если Лёша так слепо верит своей матери — даже больше, чем верил в юности, — значит, любит он меня не так сильно, как казалось. Прошла любовь — завяли помидоры.
Выходит, пора прекращать это.
У нас с Лёшей было много хорошего. Такого, что не стирается из памяти.
Он стоял под моими окнами с гитарой, мы проводили длинные ночи вместе, он поддерживал меня, когда умерла мама. Он ездил в Москву за её лекарствами, ухаживал за ней после химии, сам занимался организацией похорон.
А потом были те самые тёплые, осторожные, счастливые дни, когда я ждала Матвея.
Он буквально сдувал с меня пылинки.
Радовался, словно ребёнок. Берёг меня.
Но любая сказка рано или поздно заканчивается.
Я тихо вздохнула и вдруг поняла, что слёз нет вовсе — и сдерживать нечего. Я думаю спокойно, ровно, без надрыва.
Не рву на себе волосы. Не проклинаю судьбу за то, что между нами всё так разрушилось.
Так бывает.
Обычная житейская история.
И даже мысль о разводе больше не пугает.
Просто устала.
Слишком вымоталась.
Я больше не хочу быть мишенью для ядовитых выпадов его матери — пусть даже стреляет он сам, её словами.
Пусть убирается к ней под юбку.
У меня есть жильё, я зарабатываю в три раза больше мужа, а значит, ребёнка после развода оставят со мной. После сегодняшнего его поставят на учёт как домашнего агрессора, а таким отцовство особо не доверяют — детей им не оставляют.
Так что… вернусь домой и наконец всё решу.
И тут в коридоре появляется мужчина.
Прихрамывает.
Красивый. Привлекательный. И почему–то знакомый до странности.
Где я могла его видеть?
Я ловлю себя на том, что впервые за долгое время перестаю думать о своих проблемах — просто из любопытства. Это неожиданно немного успокаивает.
Он садится рядом, словно нарочно, и теперь я могу рассматривать его украдкой.
Крепкое телосложение, широкие плечи, подтянутая фигура. Голубые глаза, тёмные волосы — да ещё и вьющиеся, что редкость. Внешность странно сочетает мягкость и жёсткость. Не поэт — скорее человек формы: тяжёлая квадратная челюсть, крупные черты. Его легче представить в форме офицера, чем за листом бумаги со стихами.
Одет дорого. Толстовка и брюки — явно недешёвые. Про кожаные ботинки и говорить нечего.
Но где я могла его видеть?
На дискотеках с подругами?
Сомнительно. Я там мужчин вообще не запоминаю.
На мероприятиях фирмы мужа, куда он таскал меня для показухи, чтобы всем продемонстрировать, какую «роскошную женщину» рядом с собой удерживает?
Тоже вряд ли. Я бы сразу вспомнила.
У меня хорошая зрительная память — в детстве училась в художественной школе, была в классе портретистов.
И тут мужчина поворачивает голову и смотрит прямо мне в глаза.
Я сразу теряюсь, отвожу взгляд и машинально тяну ворот водолазки вверх, прикрывая синяк на шее.
— Всё в порядке, — говорит он спокойно и приветливо улыбается. — Вы меня, наверное, не узнали?
Я невольно улыбаюсь в ответ:
— Не совсем… Такое чувство, будто я вас где-то видела. Но где — никак не могу вспомнить.
— Возможно, я сильно изменился, — его улыбка становится шире…
И в этот момент меня словно прошивает молнией....
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Развод после 40. Ты мне не нужен!", Агата Санлайт, Катя Любимова ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.