Я ещё одну красавицу вспомнил, к которой имел какое-то отношение. Милда, кажется, её звали. Она была на том же курсе мехфака Политеха, что и мы. – Пишу во множественном числе, потому что все, думаю, при ней неровно дышали. Но это была такая царственная красота, что никто к ней не подходил даже, чувствуя собственную недостаточность. Я не помню её рядом с каким-нибудь парнем. И о ней мы все аж молчали, когда она на перерыве проходила мимо нас по коридору. Но раз кто-то не выдержал, придумал и озвучил афёру.
В нашей группе был один, очень маленького роста и с рябым лицом. Противный. С толстыми мокрыми губами. – Замысел был в том, что красота этой Милды неотразима. Что она скажет, то сделает любой из нас.
Мы сочинили от её имени письмо этому противному, где назначалось ему свидание напротив такого-то кино, чтоб он туда купил билеты, и они-де на тот сеанс пойдут.
А мы, спрятавшись по подворотням, собирались смотреть на его муки ожидания её.
У нас всё вышло. Мы насладились его муками. И как бы легче стало.
Я с нею проделал свой опыт. Такой, как в «Доживём до понедельника». Этот фильм 1968 года, а опыт я проделал не позже 1961 года. Так что я некий пионер придумывания сцены. – Такой.
Влюблённый (она знает это) в девочку парень сидит на одну или две парты сзади неё и сбоку. Слева. И на уроке смотрит на неё непрерывно. Что она замечает боковым зрением, потому что, когда она оборачивается влево что-то сказать соседке по парте, то она этим боковым зрением констатирует всегда на неё ориентированный фас этого парня. И понимает: «Он смотрит на меня всё время». И. Оглядывается на него. И они долгих несколько секунд (как бесконечность) смотрят в глаза друг друга. – Ну, парень имел моральное право не скрывать свою влюблённость. Он был поэт. И это было классу известно. – Поэт и красавица – равны где-то. Но её сердце молчало, и ничего с этим не поделаешь.
Так было в кино.
У меня не было никакого преимущества перед кем бы то ни было. Она же просто про всех знала, что все сплошь к ней неравнодушны.
А весь курс, - больше 100, наверно, человек, - собирали на лекцию по марксизму-ленинизму в огромную аудиторию-арену с углом подъёма рядов градусов 45 и углом развёртывания рядов градусов 150. Аудиторию институт арендовал на это время у местного художественного музея. Она, я знал, садилась по центру внизу, в ряду этак втором. Я садился в последнем ряду на крайнем справа от неё кресле. На отлёте, помнится, от остальных. То есть, если она поворачивалась к соседке справа, то я попадал в поле её бокового зрения. И. Своим непрерывным на неё смотрением (то есть неподвижностью позы), наверно, отличался от всех. Что становилось ей заметным. И. Раз она на меня оглянулась.
Я в душе ликовал. И чуть ли не верил, что взгляд имеет силу, если прилагать волю.
.
Что случилось в СССР в 1928-м году? – Страна отвернулась от НЭПа. Отступление кончилось. Революция обрела второе дыхание. А в марксизме считалось, что социалистический период – переходный и короткий. Значит, засияла коммунистическая перспектива. Отказ от частной собственности предстоял теперь в последнем её оплоте – в крестьянстве.
«Утверждают, до 1928 года ничего не предвещало того, что Сталин вырастет в то, во что вырос» (https://novayagazeta.ru/articles/2024/10/31/s-golovoiu-uchenogo-s-litsom-rabochego-v-odezhde-prostogo-soldata).
Поэтому восторг свой в связи со всплеском новой перспективы коммунизма А. Герасимов выразил в изображении Ленина. Писать его он начал за два года до окончания. Заказа не было. Было – вдохновение.
И вдохновение это велело ему использовать давно известный стиль гражданского романтизма.
Те же до черноты доходящие бурные тучи, аж метафизическое Зло какое-то. Та же динамика слева направо (для народов, пишущих слева направо). Та же диагональ снизу вверх. Та же выделенность главной фигуры (тёмное на светлом разрыва туч). Та же нерезкость зданий фона. Герасимов в ажиотации дошёл до того, что облачка три спустил до уровня средних этажей гостиницы "Метрополь" в Театральном проезде, и они перечёркивают здание в порыве злобного ветра справа налево. Так и хочется запеть: "Вихри враждебные веют над нами…".
Никакой это не был соцреализм, как нарекают эту картину. Даже если считать, что соцреализм использовался для отчёта о достижениях социализма, то в 1928-м их не было.
Спросил у Алисы. Она нашла:
"Да, к 1928 году в СССР были некоторые социалистические достижения, в частности:
Улучшение санитарно-технических условий труда. По сравнению с 1917 годом почти вдвое возросло число вентиляционных установок, были установлены ограждения, осуществлён ряд мер по механизации вредных работ.
Введение семичасового рабочего дня. К концу 1928 года этот режим был установлен для рабочих текстильной промышленности".
Достижения были у НЭПа, отступления от социалистического пути.
А вот что случилось в СССР в 1947-м году, что Герасимов решил повторить свою картину?
Здания обрели окна. Уже и речи нет, чтоб их обвевали облака. Трибуна стала явно дощатой. Навершие знамени приобрело тесьму с кистями, развевающуюся. Галстук заимел крапчатость. И исчезло сияние вокруг фигуры Ленина. А ещё - кулаки не так рельефно сжаты. Ну и тучи утратили зловещесть. - Страсть поумерилась. В коммунизм пошли мерным шагом. С 1947 по 1953 год.
Первое снижение цен произошло 16 декабря 1947 года.
Мог ли Герасимов за оставшиеся 25 дней этого года повторить свою картину? 288 х 177 см. – Наверно, не мыслимо.
«Партийным и советским работникам о предстоящих изменениях объявили в конце ноября 1947 года на секретных совещаниях» (Алиса).
Та же Алиса говорит, что он только в 1950-м году стал партийным.
Но Герасимов дружил с Ворошиловым.
«Ворошилов бывал у Герасимова в гостях в Мичуринске. Герасимов написал много портретов Ворошилова» (Алиса).
Вот и всё! Тот ему по секрету сказал о запланированном этапе начала переходного периода к коммунизму в СССР.
Цены-то почему снижались? Из-за увеличения производительности труда и уменьшения расходов на производство. Что и есть корень изменения общественного строя. Новый – тупо выгоднее. Без романтического пафоса.
Но новая картина – опять не соцреализм. Даже, если признать его отчётом о достижениях. В 1947 не было их, экономических, если спросить интернет. Если же его признать – по максимуму – за чуяние в социуме того нового, что уже появилось, но больше никто ещё не чует, то новое – сталинский социализм (централизованный).
Так, во-первых, чисто формально: начало-то – не социализма сталинского, который уже построен. Во-вторых, узнавание секрета не есть чуяние нового.
Даже если допустить, что Мичуринск, относясь к Центально-чернозёмному экономическому району РСФСР, попал в число мест, охваченных голодом, и Герасимов знал (я, например, знал, находясь в 400 км юго-западнее; только я, 9-тилетний, и мог в давке на уровне ног пробраться к прилавку, где продавали хлеб; ни мама, ни дедушка этого не могли)… Он бы тогда к новой перспективе коммунизма – если честный – мог прийти лишь от противного, от отчаяния. А тучи-то в новой картине гораздо бледнее, чем в первой.
Настоящее же искусство ведь предполагает выражение своего подсознательного идеала, сознанию автора не данного. В первой картине такое можно предположить. В повторении – как-то не хочется.
25 ноября 2025 г.