Меню проехало по лакированному столу, словно хоккейная шайба, и замерло у самого края. Я поймала его в последний момент — старая привычка ловить всё, что падает.
— Бабуля, тут дорого.
Голос официанта звучал не грубо, нет, скорее устало и брезгливо. Так говорят с выжившими из ума стариками, которым приходится объяснять очевидное.
— Чай сто пятьдесят, пустой.
Я подняла голову и поправила очки в роговой оправе.
Мальчик совсем, на вид не больше двадцати. На груди пластиковая табличка с именем «Артем».
Рубашка белоснежная, накрахмаленная до хруста, а вот манжеты изнутри серые. Не отстирывает. Или машинка плохая, или порошок самый дешевый берет.
У меня глаз на такое наметан, тридцать лет в общепите не вытравить никакими деньгами.
— Я читать умею, Артем, — сказала я тихо. — Принесите мне, пожалуйста, стакан воды, теплой, и вот этот салат с уткой.
Артем закатил глаза. Это было то самое движение, которое делают подростки, когда мать просит надеть шапку в мороз.
— Вода только в бутылках, Италия, триста рублей. — Он демонстративно посмотрел поверх моей головы в зал. — Салат ждать сорок минут, у нас банкет.
В зале гудел кондиционер, гоняя по кругу запах дорогих духов и жареного мяса. Где-то в углу звякнула вилка о фарфор.
Жизнь здесь шла своим чередом. Я в этой жизни была лишней деталью, как старое продавленное кресло посреди модного евроремонта.
На мне было мое любимое пальто. Драп, еще тот, советский, вечный, который сносу не знает.
Да, фасон не модный, и пуговицу нижнюю давно пора перешить, всё руки не доходят. Но грело оно лучше любой современной синтетики.
На коленях лежала сумка из потертой кожи. Ручки у нее уже потрескались, но внутри столько отделений, что помещалась вся моя жизнь.
Там лежали и таблетки от давления, и квитанции за свет, и валидол, и фотографии внуков в прозрачном кармашке.
— Я подожду, — я спокойно положила руки на стол.
Суставы ныли, наверное, погода к вечеру испортится. Я начала машинально потирать косточку на большом пальце правой руки.
Эта привычка осталась с тех времен, когда я сама таскала тяжелые подносы по двенадцать часов в сутки.
Артем фыркнул, резко развернулся на каблуках и ушел, даже не записав заказ в блокнот.
Я огляделась по сторонам.
Ресторан «Венеция» был жемчужиной моей сети, мы открывали его пять лет назад. Я тогда лично выбирала эти шторы — тяжелый бархат, пылесборники страшные, но красиво.
А вот тюль грязный, совсем серый. Внизу, у самого плинтуса, темная полоса пыли. Уборщица халтурит, тряпку не выполаскивает как следует.
Надо будет обязательно сказать управляющему, непорядок это.
За соседним столиком сидела молодая пара. Девушка что-то щебетала, парень не отрывался от телефона.
У девушки на тарелке лежало почти нетронутое ризотто. Остывает ведь, совсем невкусное станет. Продукты переводят зря.
У меня внутри зашевелилось привычное стариковское ворчание: «Куда столько накладывать, если не ешь?»
Артем вернулся через двадцать минут, но воды так и не принес.
— Бабуль, ну серьезно, — он навис надо мной коршуном. — Столик зарезервирован.
Он говорил громче, чем нужно, привлекая внимание соседей.
— Через полчаса люди придут, серьезные люди. Идите в блинную за углом, там дешевле и быстрее.
Внутри у меня стало тесно и душно, как в переполненном автобусе в час пик. Не от обиды за себя, а за него стыдно стало.
Глупый ведь. Молодой, глупый и злой от своей усталости.
— Артем, — я расстегнула сумку, замок заело, пришлось дернуть посильнее. — А кто вас учил гостей встречать?
— Ой, только не надо лекций, — он скривился. — У меня смена двенадцать часов, ноги гудят. Вы заказывать будете или мне охрану позвать?
— Буду.
Я наконец нащупала то, что искала на дне сумки. Это был не кошелек.
Кошелек у меня простенький, там только мелочь на проезд и скидочные карты продуктовых магазинов.
Я достала кожаный чехол для визиток, подарок сына на юбилей. И выложила на стол карту.
Она легла на белую скатерть с глухим, тяжелым стуком.
Черная, матовая, с золотым тиснением. И фамилией владельца, выбитой крупными русскими буквами: ЕЛЕНА ВОРОНОВА.
Артем сначала не понял. Он смотрел на карту, как баран смотрит на новые ворота. Потом перевел взгляд на меня, потом снова на золотые буквы.
Я видела, как у него дернулся кадык. Кровь отлила от лица так быстро, словно кто-то выдернул пробку в ванной.
Это была не просто банковская карта. Это была личная карта учредителя холдинга.
«Венеция», «Тоскана», «Старый Дворик» — всё это принадлежало той самой «бабуле» в драповом пальто.
— Воронова... — прошептал он одними побелевшими губами. — Елена Викторовна...
— Воды, Артем, — повторила я тем же спокойным тоном. — Теплой. И позовите, пожалуйста, Игоря Петровича.
Я сделала паузу и добавила:
— Если он, конечно, не занят «серьезными людьми».
Артем попятился назад. Он зацепил бедром соседний стул, тот противно скрежетнул по паркету. В зале кто-то недовольно обернулся на шум.
Через минуту к столику не бежал — летел Игорь Петрович, наш управляющий. Пиджак у него был застегнут не на ту пуговицу, а лоб блестел от испарины.
— Елена Викторовна! — он задохнулся, остановившись в метре от стола. — Вы... Почему не предупредили?
Он судорожно искал слова.
— Мы бы подготовились... Я бы встретил...
— Здравствуй, Игорек, — я кивнула ему, как старому знакомому. — Да вот, зашла проверить, как вы тут.
Я указала взглядом на окно.
— Тюль грязный, Игорь. Стыдно.
— Исправим! Сию минуту заменим! — он выхватил платок, вытер мокрый лоб. — А Артем... Он новенький, стажер, не признал...
Артем стоял у барной стойки, вжав голову в плечи. Он сейчас напоминал нахохлившегося воробья, которого загнали в угол дворовые коты.
Мне вдруг стало его жалко. Не злорадно, а просто, по-бабьи жалко. Дурак ведь, жизнь ему еще столько шишек набьет.
— Увольнять не надо, — сказала я, глядя на Артема. — Увольнение — это слишком просто.
Игорь Петрович замер, ожидая приговора.
— Он так ничего не поймет, только озлобится на весь мир.
— А что тогда?
— Пусть работает. Только не в зале. На мойку его переведи, на месяц.
Я постучала пальцем по столу.
— Пусть тарелки моет. Руками, Игорь, не в машине. Чтобы понял, как этот труд пахнет.
Игорь кивнул, записывая что-то в блокнот.
— И научится рубашки стирать заодно, а то манжеты срамные, смотреть больно.
Я вздохнула и поправила сумку на коленях. Аппетит пропал окончательно.
— И еще, Игорь. Сегодня всем, кто сейчас в зале, десерт за счет заведения.
— Будет сделано.
— И чай. Нормальный чай, листовой, не из пакетиков. Скажешь — угощение от хозяйки.
— Понял, Елена Викторовна.
Я тяжело поднялась со стула. Колено стрельнуло острой болью, но я постаралась не подать виду.
— Салат с уткой сама поем дома, — пробормотала я себе под нос. — У меня там картошка со вчерашнего вечера осталась, с укропом. Вкуснее будет.
Артем так и не поднял глаз, когда я проходила мимо барной стойки.
Он тер какое-то несуществующее пятно на столешнице. Тер яростно, бессмысленно, туда-сюда. Руки у него мелко дрожали.
На улице было свежо. Пахло мокрым асфальтом и выхлопными газами — привычный запах города, который никогда не спит.
Я поплотнее запахнула пальто. Пуговица опять опасно болталась на одной ниточке.
«Надо прийти домой и сразу пришить, — подумала я, шагая к автобусной остановке. — А то отвалится, потеряю, такую же точно нигде не найду».
В автобусе было людно и шумно. Какая-то грузная женщина с тяжелыми сумками толкнула меня в бок.
— Куда прешь, — буркнула она устало.
Я улыбнулась ей.
— И вам доброго здоровья, милая, — сказала я тихо.
Женщина осеклась, посмотрела на меня удивленно, но промолчала.
Я смотрела в темное окно, где мелькали огни моего ресторана. Там, внутри, сейчас люди ели бесплатные пирожные.
А мальчик Артем, наверное, уже снимал свою белоснежную рубашку, чтобы надеть резиновый фартук мойщика.
На душе стало легко. Не от власти, нет. А от того, что все встало на свои места.
Порядок наведен, справедливость восстановлена.
Дома меня ждал кот Василий и остывшая картошка в сковородке. Надо бы разогреть, с лучком поджарить. Самое то.
Я открыла дверь своим ключом, который вечно заедал в скважине. Замок щелкнул, впуская меня в родной полумрак прихожей.
Здесь пахло корвалолом и старыми книгами.
— Васька, я дома! — крикнула я в темноту.
Холодильник на кухне привычно загудел, приветствуя хозяйку, и жизнь продолжалась.