В прихожей пахло корвалолом, старым драпом и чужим потом. Галина Петровна в сотый раз одернула черную косынку. Ткань сползала на лоб и неприятно щекотала висок.
Зеркало в коридоре пересекала кривая трещина. Когда-то Витя заклеил ее синей изолентой. Сейчас стекло отражало не хозяйку, а серую, ссутулившуюся тень.
— Галя! Галя, ты чего застыла?
Голос золовки, Ларисы Сергеевны, прорезал гул голосов. Он звучал резко, как ножовка по металлу.
— Люди за стол не садятся, ждут, пока ты команду дашь. Компот неси, он же скиснет сейчас в такой духоте!
Лариса Сергеевна уже хозяйничала на кухне. Ее тесное черное платье трещало по швам на монументальной груди. Она гремела тарелками так, словно хотела их расколоть.
Галина вздохнула. Воздух в квартире стоял тяжелый, спертый, несмотря на открытую форточку. С улицы тянуло выхлопными газами и жареным луком от соседей.
— Иду, Лара, иду, — отозвалась она.
Вити не было уже три дня. Сорок лет жизни уместились в эти три дня суеты. В бесконечный выбор гроба с бархатной обивкой и мытье полов.
Галина не чувствовала горя. Она чувствовала, что у нее гудят ноги. Варикоз, который она лечила мазями из рекламы, сегодня дергал особенно зло. Будто мстил за беготню.
Она взяла тяжелый поднос с гранеными стаканами. Компот из сухофруктов был коричневым, с плавающими сморщенными грушами. Витя такой не любил.
Он любил свежий, клубничный. «Галочка, ну что ты мне эту бурду суешь? Сладенького хочу». И она бежала на рынок, выбирала, варила.
В комнате сдвинули два стола — их собственный и соседский, кривоногий. Там уже сидела родня. Дядя Миша покраснел после первой рюмки. Тетка Люба сидела с поджатыми губами.
Рядом пристроились племянники, которых Галина видела второй раз в жизни. Все ели. Звук жевания и стук вилок о фаянс сливались в монотонный гул.
Холодильник на кухне привычно дребезжал. Он гудел в такт с тихим бубнежом телевизора за стеной.
Звонок в дверь прозвучал резко, чужеродно. Лариса замерла, держа на вилке кусок селедки.
— Кого еще принесло? Все свои вроде здесь. Галя, открой. Может, с работы Витькиной? Венок забыли?
Галина поставила поднос. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Компот едва не выплеснулся на скатерть.
Она пошла в прихожую, шаркая стоптанными тапочками. Замок заедал. Надо было чуть приподнять дверь за ручку.
Витя обещал починить полгода назад. «Потом, Галчонок, потом. Я с рейса устал». Она открыла дверь.
На лестничной клетке стояла толпа. Впереди — женщина лет пятидесяти, в строгом пальто и берете. За ней — еще одна, помоложе. У той было заплаканное лицо и дешевая сумка из кожзама.
Еще одна была совсем старушкой, сухонькой, с жестким взглядом. И дети. Разновозрастные дети жались к матерям. Подросток в наушниках, девочка с бантами, парень в кожаной куртке…
Галина моргнула.
— Вы к кому?
— К Виктору Сергеевичу, — твердо сказала женщина в берете. — Проститься.
— Так мы… мы уже, — растерялась Галина. — Поминки у нас.
— Мы знаем.
Женщина шагнула через порог, отодвигая Галину плечом. Не грубо, но уверенно. Так заходят к себе домой.
— Мы тоже семья.
В прихожей стало невыносимо тесно. Пахло мокрой шерстью и духами «Ландыш». Лариса выплыла из комнаты, вытирая жирные губы салфеткой.
— Это что за табор? Галя, ты зачем попрошаек пустила?
— Мы не попрошайки.
Женщина в берете сняла обувь. Она аккуратно поставила сапоги рядом с ботинками дяди Миши. Сапоги были добротные, но каблук сбит.
— Я — Марина. Жена Виктора.
Лариса охнула.
— А это, — Марина кивнула на подростка, — наш сын, Олег.
В комнате стих звон вилок. Даже холодильник, казалось, перестал тарахтеть.
— Какая еще жена?! — взвизгнула Лариса. — Галя у него жена! Законная! Сорок лет душа в душу! А вы… вы бесстыжие!
— Не кричите, у меня голова раскалывается, — тихо сказала та, что была с потертой сумкой. — Я тоже жена. Света.
Она поправила воротник.
— Мы с Витей семь лет жили. Когда он в командировки в Сызрань ездил. Вон, дочка наша, Катя.
Девочка с бантами шмыгнула носом и спряталась за материно пальто.
Галина стояла, прислонившись к стене. Обои в этом месте засалились. Витя любил тут стоять, пока обувался.
Она смотрела на этих женщин. Их было пятеро. Пятеро женщин в черном. И дети. Казалось, их целый класс.
В голове должно было потемнеть. Сердце должно было оборваться. Но вместо этого Галина почувствовала странное облегчение.
Где-то внутри разжалась тугая пружина. Та самая, что давила ей на ребра последние сорок лет.
— Проходите, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, но спокойно. — Табуреток на всех не хватит. Но есть диванные подушки.
Лариса побагровела.
— Галя! Ты в своем уме?! Гони их в шею! Это мошенницы! Они сейчас квартиру делить начнут!
Она задохнулась от возмущения.
— Витька святой человек был! Он мухи не обидел, а эти… девки срамные!
Женщина в берете, Марина, усмехнулась. Она достала из кармана пачку фотографий и бросила их на тумбочку.
— Святой, говоришь? Ну-ну. Вот он у нас на даче, крышу кроет. Вот мы в Анапе. Вот Олега из роддома забирает.
Она скривила губы.
— Святой ваш Витя жил на широкую ногу. Только нога эта была наша, женская. Шея, вернее.
Лариса схватила фотографии. Руки у нее тряслись.
— Врет! Это монтаж! — заорала она, но уверенности в голосе поубавилось.
Галина прошла в комнату. Родня сидела, открыв рты. Дядя Миша держал рюмку на весу, забыв выпить.
— Подвиньтесь, — сказала Галина. — И тарелки чистые передайте. С антресоли достаньте, там в коробке.
Она кивнула на шкаф.
— Те, с золотой каемкой. Берегла для особого случая. Вот, пригодились.
Женщины заходили, рассаживались. Было тесно, душно, локти упирались в бока. Но странное дело. Напряжение, висевшее в воздухе, сменилось деловитым гулом.
— Салат передайте, пожалуйста, — попросила сухонькая старушка.
Ее звали Нина Петровна. Оказалось, Витя жил у нее, когда «вахтовал» на севере.
— Оливье? Майонеза многовато. Витя любил, чтоб майонеза поменьше, а огурчиков побольше.
— А мне говорил, чтобы картошку кубиками помельче резала, — отозвалась Света из Сызрани. — И лук чтобы ошпаренный был. Иначе изжога.
— Точно! — подхватила Марина. — Изжога. И таблетки всегда в правом кармане. Я ему этот «Мезим» ящиками покупала.
Галина села на край стула. Она смотрела на них и видела не соперниц. Она видела сестер по несчастью.
У Марины были такие же красные, отекшие руки. Стирка, уборка, готовка. У Светы — нервный тик под глазом и привычка теребить пуговицу на кофте.
У Нины Петровны была сгорбленная спина. Все они его кормили. Обстирывали.
Лечили его бесконечные «прострелы» в пояснице. Слушали его байки про тяжелую работу. Жалели.
Витя не работал вахтами. Витя работал мужем. Профессиональным, многостаночным мужем.
— А деньги? — вдруг спросила Лариса. Она стояла в дверях, не решаясь сесть. — Он же деньги зарабатывал! Присылал!
— Присылал? — хохотнула молодая женщина в джинсах, представившаяся Ольгой. — Это я ему кредит брала на «развитие бизнеса». Полмиллиона. До сих пор плачу.
— И у меня занимал, — кивнула Марина. — На операцию маме. Вам, то есть.
Она кивнула на фото Витиной матери в черной рамке.
— Сказал, сустав менять надо.
— Какой сустав? — опешила Галина. — Свекровь, царствие небесное, до смерти бегала. Ни на что не жаловалась.
Повисла пауза. Слышно было только, как дядя Миша с хрустом жует огурец. Галина вдруг рассмеялась. Тихо, потом громче.
— Ой, бабы… — она вытерла выступившую слезу. — А я-то, дура… Всю жизнь экономила. На себе, на колготках лишних.
Она покачала головой.
— Думала, Витеньке тяжело, Витенька устает. Котлеты ему паровые, потому что печень. Рубашки крахмалила, чтобы воротничок стоял.
Она обвела взглядом стол.
— А он, значит, в этих крахмальных воротничках к вам ездил?
— Ко мне в мятых приезжал, — обиженно сказала Света. — Говорил, в поезде помялось. Я гладила.
— И я гладила, — вздохнула Марина.
Лариса поняла, что теряет контроль над ситуацией. Она пошла в атаку.
— Так! Хватит этот балаган! Это квартира моего брата! И дача! Я единственная наследница, кроме Гали!
Она топнула ногой.
— А вы все — никто! Выметайтесь отсюда, пока полицию не вызвала!
Она шагнула к столу, пытаясь выдернуть тарелку из-под носа у Ольги.
— Пошла вон, пиявка!
И тут Галина встала. Она не была высокой или сильной. Обычная пенсионерка в выцветшем домашнем платье. Но сейчас она распрямила плечи так, что позвоночник хрустнул.
— Сядь, Лара, — сказала она тихо.
— Что?! Ты их защищаешь?!
— Я сказала — сядь. И рот закрой.
В комнате стало тихо по-настоящему. Даже соседская собака, брехавшая полвечера, замолчала.
— Ты, Лариса Сергеевна, когда последний раз брату звонила? — спросила Галина.
Она смотрела золовке прямо в водянистые глаза.
— Когда деньги нужны были? На ремонт, на зубы, на машину сыну?
Лариса засопела, теребя пояс платья.
— А я слышала, как он с тобой разговаривал, — вступила Марина. — «Ларка опять звонила, дай ей пять тысяч, чтоб отстала».
— И мне жаловался, — кивнула Нина Петровна. — Говорил, сестра — кровопийца, все соки выпила.
Лариса побагровела. Она открыла рот, чтобы выдать порцию проклятий. Но наткнулась на взгляд множества глаз.
Женщины смотрели на нее не со злостью. Они смотрели с какой-то брезгливой усталостью. Как смотрят на назойливую муху.
— Квартира эта, — раздельно сказала Галина, — на меня записана. Витя, слава богу, ленивый был. Ему лень было документы переоформлять, когда приватизировали.
Она перевела дух.
— Дача — на Витю. Но там долгов по взносам столько, что проще сжечь, чем продать.
Она обвела взглядом своих гостей.
— Девочки, у вас расписки есть? Что он деньги брал?
— Есть, — кивнула Ольга. — Нотариальная даже есть.
— И у меня, — сказала Марина. — Я все ходы записываю.
— Вот и отлично.
Галина повернулась к Ларисе.
— Значит так, дорогая золовка. Наследство принимаешь? Принимай и долги. По закону.
Она усмехнулась.
— Там кредитов на три миллиона наберется, если всех посчитать. Ну что, будешь вступать?
Лариса побледнела. Пятна румянца на щеках стали фиолетовыми.
— Да вы… Да я… Аферистки! Сговорились!
Она схватила свою сумку, чуть не опрокинув вазу с гвоздиками.
— Ноги моей здесь больше не будет!
Она вылетела в коридор. Хлопнула дверь. С потолка посыпалась штукатурка. В комнате стало свободнее.
— Ушла, — констатировала Нина Петровна и потянулась за пирожком. — Хорошее тесто, Галочка. На кефире?
— На сыворотке, — машинально ответила Галина. — А капусту тушила с молоком, чтобы мягче была.
Она посмотрела на стол. На пустые бутылки. На чужих детей, которые уплетали конфеты. На женщин, которые странным образом были похожи на нее саму.
Вместо ревности была пустота. Чистая, звонкая, как вымытая банка. Ей больше не надо было ждать звонка.
Не надо было гадать, почему он задержался. Не надо было стирать его носки и слушать храп. Терпеть его запах табака и дешевого одеколона.
Пять женщин делили одну ношу. И теперь эта ноша исчезла.
— А давайте картошки пожарим? — вдруг предложила Галина. — Салат-то кончился. А картошка есть. И сальца нарежу. С чесночком.
— Я почищу! — вызвалась Света. — Я быстро чищу, у меня рука набита.
— А я порежу, — подхватила Марина. — У тебя нож нормальный есть? А то у Вити вечно тупые были.
— Есть, — улыбнулась Галина. — Я сама точила. Втихаря. Он же не любил, когда я мужскую работу делала. Орал: «Я сам!». А сам только обещал.
Они пошли на кухню всей толпой. Стало тесно, но уютно. Света чистила картошку, ловко срезая кожуру тонкой лентой.
Марина резала сало. Ольга искала в шкафчике соль. Галина достала большую чугунную сковороду.
Она была черная, закопченная, тяжелая. Как вся ее прошлая жизнь. Галина поставила ее на огонь. Масло зашипело, брызнуло горячей каплей на руку. Она даже не поморщилась.
Она смотрела, как жарится картошка. Золотистая, с корочкой. Запах поплыл по квартире. Честный, домашний запах. Он перебивал вонь корвалола и старых обид.
— Знаете, девки, — сказала она, перемешивая шкворчащие ломтики деревянной лопаткой. — А ведь хорошо, что вы пришли.
— Почему? — удивилась Ольга.
— Потому что я теперь точно знаю. Я все делала правильно. Это он дурак был. Пять раз дурак.
Женщины засмеялись. Смех был не истерический, а грудной, низкий. Смех людей, которые выжили.
Эпилог
За окном сгущались сумерки. Фонарь у подъезда моргнул и загорелся желтым пятном. Галина подошла к окну и распахнула его настежь.
В комнату ворвался прохладный осенний ветер. Он пах мокрым асфальтом и опавшими листьями. Она вдохнула полной грудью.
Нигде не давило. Сердце билось ровно. Завтра надо будет поменять замок. И выкинуть старый диван.
И купить, наконец, себе те красные туфли. Она смотрела на них три года, но жалела денег.
«В 63 жизнь только начинается?» — подумала она.
Нет. Она просто продолжается. Но теперь — моя.
— Галина Петровна! — позвали с кухни. — Картошка готова! Несите тарелки!
Она улыбнулась своему отражению в темном стекле и пошла на кухню. Шаги были легкими. Варикоз больше не болел.