Тот вечер был таким же серым и уставшим, как и она сама. Алина захлопнула входную дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Шесть часов в душной больничной лаборатории, где она работала лаборантом, вытянули из нее все силы. В квартире пахло одиночеством и вчерашним кофе. Тишина была ей наградой.
Она скинула туфли, не включая свет в прихожей, и побрела на кухню. Мечтала только о том, чтобы заварить чай, забраться под плед и забыться. Но едва она дотронулась до чайника, как в дверь постучали. Ритмично, настойчиво, как стучит тот, кто уверен, что ему откроют.
Алина вздохнула. Через глазок она увидела его. Дима. Бывший муж. Он стоял, засунув руки в карманы джинсовой куртки, и смотрел куда-то в сторону, будто проверял номер квартиры.
Она медленно открыла дверь.
— Привет, — сказал он, без лишних церемоний проскользнув мимо нее в прихожую. От него пахло холодным воздухом и чужим парфюмом. — Что, не ждала?
— Честно? Нет, — Алина осталась у приоткрытой двери, создавая хоть какую-то преграду. — Что случилось, Дима?
Он прошелся по коридору, окинул квартиру оценивающим взглядом, будто проверял, ничего ли не пропало с его уходом.
— Да так, дело есть. Неотложное.
Сердце Алины сжалось. Этот «деловой» тон всегда предвещал проблемы.
— Какое дело? Говори.
— Со Славкой моим приключилась незадача, — Дима наконец остановился напротив нее. — Общагу его на санобработку закрыли, студентов по родственникам раскидывают. Вот я и подумал… Пусть у тебя поживет. Месяц, от силы два.
В голове у Алины все застыло. Племянник. Студент. Вечный должник, чья жизнь состояла из тусовок и долгов, которые за него вечно кому-то приходилось покрывать. И она знала, что «пожить» — это значит, что она должна его кормить, стирать за ним, а еще терпеть его друзей и вечный бардак.
— Нет, — тихо, но четко произнесла она.
Дима сделал шаг ближе, на его лице появилась привычная манипулятивная ухмылка.
— Алина, ну что ты как маленькая? Парню негде ночевать! Он же кровь моя, родная. Ты же не станешь из-за каких-то своих обид мальчишку на улице выставлять?
— Каких-то обид? — ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Дима, мы развелись. Три месяца назад. Ты съехал. У нас нет общих дел. И уж тем более у меня нет никаких обязательств перед твоим двадцатилетним племянником.
— Да что ты везешь про обязательства! — вспылил он. — Речь о простом человеческом участии! Я же не к первой встречной пришел, я к тебе пришел! Как к близкому человеку!
От этих слов ее окончательно сорвало. Годы терпения, бесконечные просьбы помочь его сестре, его матери, его двоюродному брату, которые сидели на ее шее, пока он разыгрывал из себя щедрого благодетеля за ее счет, — все это поднялось комом в горле.
— Близкому? — ее голос зазвенел, как натянутая струна. — Ты о чем? Ты, который за все пять лет брака ни разу не встал ночью к своей собственной дочери, потому что «устал»? Ты, который последние пять тысяч с моей карты на «подарок маме» снял, пока я была в роддоме? Это ты сейчас ко мне как к близкому?
— Алина, не начинай… — он угрожающе сдвинул брови.
— Нет, Дима, это я ЗАКАНЧИВАЮ! — она выпрямилась во весь рост, ее пальцы сжались в кулаки. — Я с тобой развелась, и помогать твоим родственничкам больше не намерена. Ни Славе, ни твоей сестре Ирине, ни твоей вечно недовольной маме. Всё. Лавочка закрыта. Понял?
Она видела, как его лицо исказилось от злости. Он не ожидал такого решительного отказа. Он привык, что она уступает.
Он резко развернулся, дернул дверь на себя так, что та с грохотом ударилась о стену.
— Хорошо, — прошипел он, уже выходя на лестничную клетку. — Хорошо. Ты знаешь, что это значит? Ты об этом пожалеешь. Мама тебе этого не простит.
Дверь захлопнулась, оставив в квартире гулкую тишину. Алина медленно сползла по стене на пол. Тело дрожало от выброса адреналина. Она обхватила колени руками и уткнулась в них лбом. Слез не было. Была только пустота и леденящий душу страх от его последних слов. Она знала его маму. Она знала, что это не просто угроза. Это было объявление войны.
В это самое время в уютной, заставленной мелкими безделушками квартире Галины Ивановны, матери Димы, царила совсем иная атмосфера. Пахло свежезаваренным чаем и только что купленным в соседнем супермаркете тортом «Прага». Торт был со скидкой, о чем его покупательница, сестра Димы Ирина, не преминула сообщить сразу же, как только переступила порог.
— Мам, ты только посмотри, какая глазурь, — говорила Ирина, расставляя на столе чашки. — По акции, представляешь? Вчера сто пятьдесят, сегодня девяносто девять. Я сразу два взяла, один в морозилку.
Галина Ивановна кивнула с одобрительным видом. Она ценила в дочери эту расчетливость. Сама она, женщина с властным характером и твердым убеждением, что мир крутится вокруг ее семьи, восседала в своем любимом кресле, как королева на троне.
Дима сидел на краю дивана, ссутулившись, и молча смотрел в свой стакан с чаем. Выражение лица у него было обиженное и немного растерянное.
— Ну что ты молчишь, как рыба об лед? — не выдержала Галина Ивановна, обращаясь к сыну. — Доехал до своей гордой княжны? Что сказала?
Дима тяжело вздохнул.
— Сказала, что не намерена нам помогать. Вообще. Слово в слово: «Лавочка закрыта».
В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь чавканьем Ирины, пробовавшей торт.
— Как это — закрыта? — первой взорвалась Ирина, прожевав кусок. — Это про моего Славу? Она что, думает, мой сын, плохого человека, с улицы, в ее хоромах пожить попросит? Да она должна была сама предложить! У нее же трешка одна целая! Ребенку комната целая свободна!
— У нее не трешка, а двухкомнатная, Ира, — мрачно поправил Дима.
— Какая разница! — отмахнулась та. — Места там — завались! И для Славы, и для его друзей. Он же развиваться должен, в тесноте он не может!
Галина Ивановна подняла руку, требуя тишины. Ее лицо было красно от возмущения.
— Погодите, погодите. Значит, так. Я ей, значит, как мать, всю душу вкладывала, а она… «Лавочка»? Моя любовь и забота для нее — лавочка?
Она с таким видом произнесла эти слова, будто Алина лично приходила к ней и плюнула в душу.
— Мам, я же говорил, она после развода вся озлобилась, — вставил Дима, находя в себе силы для оправдания. — Не та стала.
— Да какая разница, какая она! — завелась снова Ирина. — Она ОБЯЗАНА была помочь! Она же семья была! Ну, бывшая, неважно! Чувство долга должно быть! Мы же не чужие люди! Мы ей на день рождения тот набор… э-э-э… косметический дарили! Помнишь, мам?
— Дорогой, — кивнула Галина Ивановна, смакуя свою обиду. — Из натуральных масел. А она тогда даже нормально спасибо не сказала, буркнула что-то и все.
— Вот видишь! — торжествующе сказала Ирина. — А мы все терпели. А теперь она еще и Славу приютить отказывается. Это уже ни в какие ворота не лезет. На нее надо воздействовать.
Дима беспомощно развел руками.
— Как воздействовать? Я уже все сказал. Она как стена.
— Потому что ты по-хорошему, по-мужски не умеешь! — фыркнула Ирина. — Надо по-женски, с подкопом. Я к ней завтра сама схожу. Поговорю. По-сестрински.
— Она тебе дверь не откроет, — мрачно предрек Дима.
— Откроет! — глаза Ирины блеснули хитростью. — Я скажу, что ты из-за этой всей истории с горя запил. Что не выходишь из квартиры, плачешь. Что она может спасти тебя, проявив хоть каплю великодушия к моему сыну. Женщины это любят — чувствовать себя спасительницами.
Галина Ивановна одобрительно кивчала, ее настроение явственно улучшалось. Ей нравился этот план. Он был вероломен, коварен и целиком оправдывался в ее глазах высшей целью — благом семьи.
— Правильно, Ирочка. Иди. Обрисуй ей ситуацию. Красочно. Пусть знает, к чему ее гордыня приводит. Нормальный мужик из-за нее страдает.
Дима поморщился, но не стал возражать. Ему было проще плыть по течению, позволив сестре и матери действовать. В глубине души он даже надеялся, что у Ирины получится. Проблема со Славой решилась бы, и от него бы наконец отстали.
— Ладно, — сдался он. — Попробуй.
— Вот и славно, — Ирина отрезала себе еще кусок торта, довольная собой. — Не переживай, братец. Мы ее вразумлим. Она же не каменная. Надо просто правильно надавить.
Она улыбнулась, и в ее улыбке не было ни капли тепла. Была лишь холодная уверенность в своем праве распоряжаться жизнью той, что осмелилась сказать им «нет». Война, объявленная на пороге Алининой квартиры, получила своих генералов и свой коварный план.
На следующий день Алина вернулась с работы раньше обычного. Дежурство было спокойным, но внутреннее напряжение, оставшееся после вчерашнего визита Димы, не отпускало. Слова «мама тебе этого не простит» звенели в ушах навязчивым, тревожным эхом. Она чувствовала себя как на минном поле, ожидая подвоха.
Она только успела переодеться в старый, потертый халат, сварить себе суп и сесть на кухне с тарелкой, как в дверь снова раздался стук. На этот раз не такой настойчивый, а более деликатный, почти женственный. Алина похолодела. Сердце учащенно забилось. Она подошла к двери и заглянула в глазок.
За дверью стояла Ирина. Сестра Димы. На ее лице была натянута улыбка, а в руках она держала скромный, туго завернутый букетик желтых хризантем.
Алина закрыла глаза на секунду, собираясь с духом. Она знала, что это начало. Та самая атака, о которой ее предупреждали шепотом собственные нервы. Медленно, с глухим щелчком, она повернула ключ и открыла дверь.
— Алиночка, привет! — голос Ирины прозвучал неестественно бодро. Она тут же протянула цветы. — Это тебе. Просто так.
Алина машинально взяла букет. Хризантемы были холодными, с запахом осени и дешевого цветочного магазина.
— Ирина, — ровно произнесла она, не приглашая войти. — Что случилось?
— Да ничего не случилось! Можно, я на минуточку? — не дожидаясь ответа, Ирина шагнула вперед, вынудив Алину отступить в прихожую. Она уже снимала сапоги, деловито оглядываясь вокруг. — У тебя тут уютно. Как всегда.
Алина молча повесила хризантемы на крючок для верхней одежды. Цветы смотрелись чужеродным, пестрым пятном в ее строгой прихожей.
— Я к тебе по-хорошему, Аля, — Ирина прошла на кухню, словно была здесь своей, и уселась на стул, с которого только что поднялась Алина. — По-женски. Чайку не предложишь?
Алина осталась стоять, прислонившись к дверному косяку. Она скрестила руки на груди, чувствуя, как по телу разливается ледяное спокойствие, рожденное не волнением, а решимостью.
— Ирина, я очень устала. Давай без прелюдий. Зачем пришла?
Ирина тяжело вздохнула, ее лицо приняло скорбное выражение. Она опустила глаза, играя с бахромой своего шарфа.
— Дело в Диме. Ему очень плохо, Алина. Очень.
— Что с ним? — спросила Алина безразличным тоном.
— После твоего вчерашнего… отказа… он просто сломлен. Сидит дома, не выходит. Я заходила сегодня — он небритый, глаза красные. Я думаю, он… он запил.
Ирина подняла на Алину влажный, полный трагизма взгляд.
— Он же не пьющий никогда был! А тут… из-за всего этого. Из-за развода, из-за твоей… принципиальности. Он ведь по тебе страдает, дурак!
Алина не шевельнулась. Она наблюдала за этим спектаклем с холодным любопытством.
— И какое отношение ко мне имеет его запой?
— Алина, как ты можешь! — Ирина прижала руку к груди, будто от удара. — Он же из-за тебя! И ты можешь его спасти. Один твой жест, один шаг навстречу — и он воспрянет духом!
— Какой шаг? — спросила Алина, хотя прекрасно знала ответ.
— Ну, Славочка наш… Если бы ты согласилась его приютить, Дима бы увидел, что ты не черствая, что ты готова помочь его семье в трудную минуту! Это бы его встряхнуло, вернуло к жизни! Он бы понял, что не все потеряно!
Вот он, главный удар. Прикрытый заботой о брате, но все тот же — наглый, циничный и абсолютно предсказуемый. Алина медленно подошла к столу и взяла свою тарелку с супом. Ей вдруг страшно захотелось есть.
— Ирина, послушай меня внимательно, — сказала она спокойно, садясь напротив. — Дима — взрослый мужчина. Его проблемы — его проблемы. Проблемы твоего сына — твои проблемы. Моя лавочка, как я уже сказала вашему брату, закрыта. Навсегда.
Лицо Ирины начало меняться. Маска страдающей сестры сползла, обнажив привычное выражение надменности и раздражения.
— То есть ты отказываешься? Даже сейчас, когда речь идет о душевном состоянии моего брата?
— Даже сейчас.
— Да кто ты такая вообще?! — Ирина резко встала, стукнув стулом об пол. — Мы тебе как родные были! Мы тебе на день рождения тот набор косметический дарили, хороший, итальянский! А ты? Ты что нам в ответ? Ни благодарности, ни уважения!
Алина поставила ложку на стол. Звук получился тихим, но очень четким.
— Тот набор, который ты купила по акции «три по цене двух» и одну штуку из которого уже использовала наполовину? Следы туши на внутренней стороне коробки были, Ира. Я его в мусорку выбросила на следующий день.
Ирина покраснела как рак. Ее расчет был раскрыт с такой легкостью, что это было унизительно.
— Ах, вот как! Подарки придираться! А мы, выходит, тебе должны были на «Мерседес» копить? Ты вообще забыла, что такое семья и взаимовыручка!
— Взаимовыручка? — Алина тоже поднялась. Она была выше Ирины, и сейчас ее спокойный рост казался угрожающим. — Это когда одни только берут, а другие только отдают? Тогда да, я забыла. И не хочу вспоминать.
— Хорошо же, — прошипела Ирина, хватая свою сумку. Ее глаза злобно блестели. — Хорошо. Живи в своем уютном мирке одна. Только не удивляйся потом, если однажды окажешься в полном одиночестве. Никто к тебе на помощь не придет. Никто!
Алина молча вышла из-за стола и прошла в прихожую. Она открыла входную дверь.
— Прощай, Ирина.
Та, фыркнув, выскочила в подъезд, не глядя. Алина закрыла дверь, повернула ключ и щелкнула защелкой. Она обернулась и взглядом наткнулась на те самые желтые хризантемы. Без сожаления она взяла их, дошла до мусорного ведра и выбросила. Прямо поверх недоеденного супа.
Она подошла к окну и увидела, как Ирина, не оборачиваясь, быстрыми шагами пересекает двор. Ее поза была напряженной, злой.
«Вот и началось», — подумала Алина. Но странным образом ей стало не страшно, а спокойно. Первая атака была отбита. Она знала, что это не конец. Но теперь она была готова.
Тишина, наступившая после ухода Ирины, была оглушительной. Но теперь это была не тишина опустошения, а тишина сосредоточенной, холодной решимости. Слова Ирины — «никто к тебе на помощь не придет» — висели в воздухе, но уже не пугали, а подстегивали. Алина понимала: чтобы выиграть эту войну, одной эмоциональной стойкости мало. Нужны факты. Нужно оружие.
Она не стала мыть посуду и убираться. Вместо этого она направилась в спальню, к заветному антресолю, куда годами совала то, что было жалко выбросить, но что уже не нужно в быту. Старые фотографии, открытки, детские рисунки дочки. И коробка из-под обуви, серая, неприметная. Она достала ее, сдувая пыль. На крышке было написано черным маркером: «Документы».
Усевшись на пол посреди комнаты, Алина открыла коробку. Оттуда пахнуло бумажной пылью и прошлым. Первыми на глаза попались старые совместные фотографии с Димой. Она без сожаления отложила их в сторону. Сейчас было не до сентиментальностей.
Она искала другое. Папку с чеками. И она нашла ее на самом дне. Толстая, раздутая папка на завязках. Алина развязала их дрожащими пальцами.
Первым делом на нее посмотрела стопка бумаг из частной стоматологической клиники. Квитанции об оплате. Крупная сумма. Она вспомнила, как Галина Ивановна, морщась, жаловалась на муниципальную поликлинику: «Очереди, хамство, мне только дорогое и качественное, я же не могу на здоровье экономить!». И Дима умоляющим голосом: «Аля, ну у тебя же есть свободные деньги с премии, помоги маме, она же старый человек». Алина помогла. А потом месяц жила на макаронах.
Она отложила чеки и принялась за старые распечатки смс-сообщений и переписок в мессенджерах. Листала их, и каждая строчка будто оживала, шепча голосами тех, кого она когда-то считала семьей.
Сообщение от Ирины, три года назад: «Аля, привет! Срочно нужны 15 тысяч до зарплаты. Славке на курсы английского, платить сегодня, иначе место уйдет. Ты же не откажешь? Он же твой племянник!». Алина вспомнила, что тогда перевела. А через месяц случайно узнала от свекрови, что Слава эти деньги проиграл в онлайн-покер.
Переписка с Димой, два года назад: «Дорогая, маме нужно новое лекарство для сердца, немецкое. В аптеке 8 тысяч. У меня сейчас напряженка с работой. Можешь взять? Она же нам как мать!». Алина взяла. Позже, разговаривая с той же Галиной Ивановной, она обмолвилась, что лекарство не очень помогло. На что свекровь бодро ответила: «А я его и не покупала! Сходила к другому врачу, он сказал, что оно мне противопоказано. Я на эти деньги себе норковую шапочку на зиму взяла, давно мечтала!».
Каждый чек, каждая распечатка была как нож. Вот квитанция о переводе крупной суммы на «ремонт машины» Димы, которая через неделю после починки поехала катать родственников Ирины на шашлыки. Вот выписка с кредитной карты, с которой были сняты пятьдесят тысяч на «срочную операцию» двоюродному дяде, о существовании которого Алина узнала только в тот момент.
Она не просто читала — она подсчитывала. Брала калькулятор и вбивала цифры. Сначала десятки тысяч, потом сотни. Сумма росла с пугающей скоростью. Лечение, подарки, «срочные займы», которые никогда не возвращали, оплата отдыха для всей семьи Димы, пока она сидела с маленькой дочкой одна.
Когда она закончила, на дисплее калькулятора красовалась цифра, от которой перехватило дыхание. Больше семисот тысяч рублей. За пять лет брака. Она сидела на холодном полу, обняв колени, и смотрела на эту пачку бумаг. Это была не просто пачка бумаг. Это была материализованная боль, унижение и наивная вера в то, что ее любят, а не используют.
Она вспомнила лицо Ирины, ее слова о «благодарности». И ее собственную усталость, с которой она возвращалась с двух работ, чтобы прокормить не только свою маленькую семью, но и эту ненасытную орду.
Внутри что-то переломилось. Обида и страх испарились, как утренний туман. Их место занял холодный, острый, как бритва, гнев. Не истеричный, а спокойный и решительный.
Она поднялась с пола, взяла телефон и пролистала контакты. Ее пальцы замерли на имени: «Сергей Петров». Старый друг, юрист. Они несколько лет не общались, но последний их разговор, случайная встреча в кафе, вдруг всплыла в памяти. Тогда он, узнав о ее семейных перипетиях, скептически хмыкнул и сказал: «Алина, то, что ты описываешь, — это не семья, а финансовая пирамида, где ты — единственный вкладчик. Если когда-нибудь решишься закрыть этот гешефт, звони. Есть законные способы поставить таких на место».
Она посмотрела на экран. Было уже поздно, за полночь. Но она набрала номер.
Трубку сняли после второго гудка.
— Алло? — голос Сергея был собранным, без признаков сна.
— Сергей, привет, это Алина. Прости, что поздно... — ее собственный голос прозвучал хрипло.
— Алина? Ничего, я как раз работу доделывал. Что случилось?
Она глубоко вдохнула, глядя на разложенные на полу свидетельства своей прошлой жизни.
— Помнишь, ты говорил, что если я когда-нибудь решусь закрыть этот... гешефт, чтобы я позвонила?
На той стороне провода наступила короткая пауза.
— Помню.
— Так вот, — выдохнула она. — Это «когда-нибудь» наступило.
Кабинет Сергея Петрова находился в современном бизнес-центре. Стеклянные стены, строгая мебель и идеальная тишина, нарушаемая лишь тихим гулением компьютера. Этот мир порядка и законов был полной противоположностью тому хаосу чувств и воспоминаний, который бушевал в душе Алины.
Сергей, мужчина лет сорока в безупречной рубашке и очках в тонкой металлической оправе, сидел напротив нее. Он внимательно слушал, не перебивая, изредка делая пометки в блокноте. Между ними на столе лежала та самая папка с чеками и распечатками, которая теперь казалась Алине не просто свидетельством расточительства, а вещественным доказательством преступления против ее доверия.
Когда она закончила свой рассказ, в кабинете наступила тишина. Сергей отложил ручку и сложил пальцы домиком.
— Я понимаю ваше состояние, Алина. Ситуация, мягко говоря, классическая. К сожалению, — его голос был ровным и спокойным, как поверхность озера. — Давайте разберемся по пунктам.
Он взял в руки папку и начал листать ее.
— Большинство из этих переводов — подарки, оплата лечения, бытовые расходы. Без расписок, без указания цели «на возвратной основе». С точки зрения закона — это безвозмездные передачи. Оспорить их и потребовать назад практически невозможно. Суд расценит это как вашу добрую волю в период брака.
Алина опустила голову. Чувство бессилия снова накатило на нее. Значит, все зря? Они останутся безнаказанными?
— Однако, — Сергей сделал паузу, привлекая ее внимание. — Есть здесь и другие бумаги.
Он вытащил из папки несколько квитанций и старую распечатку из банка.
— Вот этот кредит. Вы брали его три года назад на «ремонт автомобиля и семейные нужды». Он оформлен на вас, но средства шли на общие цели, что частично подтверждается этими чеками за стройматериалы и запчасти. Поскольку кредит был взят в браке, а использовался на нужды семьи, вы можете потребовать в судебном порядке взыскать с бывшего супруга компенсацию в размере половины выплаченных по нему сумм. Это вполне реально.
В груди у Алины затеплилась искорка надежды.
— Но это же капля в море, по сравнению с тем, что я потратила!
— Это — законное основание для претензии. Легитимный рычаг давления, — поправил ее Сергей. — А теперь самый главный вопрос. Квартира.
Алина встрепенулась.
— Они постоянно намекают, что имеют на нее какие-то права! Свекровь говорила, что «вкладывалась», Ирина вчера что-то такое же бормотала...
Сергей кивнул.
— Это стандартная тактика. Они создают у вас чувство вины и обязанности. Но давайте посмотрим на факты. Квартира была приватизирована на вас одну еще до брака?
— Нет... Мы купили ее уже в браке. Но... — Алина на секунду задумалась, перебирая в памяти те сложные времена. — Но когда мы ее оформляли, Дима был неофициально трудоустроен. У него не было справок о доходах. Ипотеку нам бы не одобрили. Поэтому в договоре купли-продажи и в свидетельстве о собственности указана только я.
Юрист медленно улыбнулся. Это была не эмоциональная, а профессиональная, почти торжествующая улыбка.
— Это и есть ваш главный козырь, Алина. Согласно законодательству, имущество, приобретенное в браке, является совместной собственностью. Но если оно зарегистрировано на одного из супругов, именно этот супруг и является единственным законным владельцем. Все претензии о «вложениях» — пустой звук, если у них нет расписок, подтверждающих, что это были именно займы, а не подарки. Ваша квартира — это ваша квартира. Точка.
Алина выдохнула так, будто держала дыхание все эти годы. Впервые за долгое время ее плечи распрямились сами собой.
— Значит... они не могут меня выгнать? Не могут ничего требовать?
— Не могут. Юридически — абсолютно ничего. Все их права — это плод их воображения и вашего прошлого молчаливого согласия. Которое теперь закончилось.
Он снова стал серьезным.
— Но, Алина, будьте готовы. Такие люди, как вы их описали, не отступят просто так, увидев статью в гражданском кодексе. Они будут давить по-старому: на чувство вины, на жалость, на «семейные ценности». Они попытаются запугать вас. Возможно, дело дойдет до откровенного хамства и скандалов.
— Я уже это проходила, — тихо сказала Алина.
— Значит, теперь вам нужно действовать на опережение. Не защищаться, а наносить упреждающий удар. Легитимный и законный.
— Что вы предлагаете?
— Для начала — официальная претензия. Не телефонный звонок, а заказное письмо с уведомлением о вручении. На имя Галины Ивановны и отдельно — Димы. С требованием в добровольном порядке вернуть сумму, потраченную на ее лечение, в течение десяти дней. Приложите копии чеков. Шансов, что они вернут, — ноль. Но это создаст официальный документированный след. Покажет, что вы перешли от слов к делу.
— А если они проигнорируют?
— Тогда следующий шаг — иск в суд о взыскании с Димы половины выплат по тому кредиту. И параллельно... — Сергей посмотрел на нее поверх очков. — Вы меняете замки в своей квартире. Немедленно. Чтобы у вас было место, где вы чувствуете себя в абсолютной безопасности.
Алина сидела, обдумывая его слова. Впервые за последние недели она чувствовала не хаос и страх, а четкий, выверенный план. Дорогу, вымощенную не эмоциями, а параграфами.
— Я поняла, — сказала она, поднимаясь. — Спасибо, Сергей.
— Не благодарите. И, Алина? — он проводил ее до двери кабинета. — Помните, вы не сумасшедшая. Вы не жадная. Вы — пострадавшая сторона, которая наконец решила защитить себя. И закон на вашей стороне.
Выйдя на улицу, Алина вдохнула полной грудью. Воздух был холодным и колючим, но он больше не пах безысходностью. Он пах решением. И борьбой.
Прошло три дня. Три дня странного, зыбкого затишья. Алина уже отправила заказные письма с уведомлением, как советовал Сергей, и теперь с тревожным ожиданием проверяла почту, не пришло ли уведомление о вручении. Она еще не успела поменять замки — рабочий график был слишком напряженным, но твердо решила сделать это в ближайшую субботу.
Вечер пятницы выдался особенно тяжелым. Шел противный осенний дождь, а на работе случилась небольшая чрезвычайная ситуация с испортившимся анализатором. Добираться до дома пришлось в переполненной маршрутке, в мокром пальто. Она мечтала только о горячем душе и чае.
Поднимаясь по лестнице к своей квартире, она с содроганием заметила, что свет на ее площадке включен. Обычно она выключала его, уходя. Сердце ушло в пятки. Подойдя ближе, она увидела их.
Дима и его мать, Галина Ивановна. Они стояли прямо у ее двери, как два мокрых ворона. Дима нервно переминался с ноги на ногу, а Галина Ивановна, в своем лучшем драповом пальто и с зонтом-тростью, смотрела на приближающуюся Алину с ледяным, испепеляющим взглядом.
Алина остановилась в двух шагах от них, сжимая ключи в кармане. Рука сама потянулась к телефону в сумочке. Она молча достала его и незаметно нажала кнопку записи диктофона.
— Ну, наконец-то, — сиплым голосом произнесла Галина Ивановна. — Мы тебя заждались. Открывай, поговорим по-хорошему.
— У нас нет тем для разговоров, — тихо, но четко ответила Алина, не двигаясь с места. — И я вас не приглашала.
— Как это не приглашала? — взвизгнула старуха. — Я к тебе как мать пришла! А ты меня на порог не пускаешь? Да я тебя, стерва неблагодарная, в люди вывела!
— Галина Ивановна, вы мне не мать. Моя мать меня не шантажировала и не пыталась развести на деньги под видом лечения, — Алина говорила ровно, почти монотонно, следя, чтобы голос не дрожал. Она вспомнила слова юриста. Факты. Только факты.
— Какие деньги?! О чем ты вообще несешь? — Дима сделал шаг вперед, его лицо перекосилось от злости. — Ты мне маме чеки какие-то прислала! Это что за цирк? Ты совсем охренела?
— Это не цирк, Дима. Это официальная претензия. С требованием вернуть долг. Конкретную сумму, потраченную на конкретное лечение вашей матери. С подтверждающими документами.
Галина Ивановна ахнула, схватившись за сердце, ее игра была безупречна.
— Слышишь, сыночек? Слышишь, что она говорит? После всего, что я для нее сделала! Я ей душу вкладывала! Я ее как дочь родную принимала!
— Принимала, пока я платила за ваши капризы, — парировала Алина. — Назовите, Галина Ивановна, какую именно сумму вы из своих средств вложили в меня или в эту квартиру? Покажите чеки. Я готова обсудить.
— Да как ты смеешь со мной так разговаривать! — Галина Ивановна затрясла зонтом. — Я тебе жизнь посвятила! Я тебе помогала!
— Чем? — громко и отчетливо спросила Алина. — Конкретно, чем? Укажите дату и сумму. Или ваша помощь измеряется советами, как мне жить, и упреками, что я все делаю не так?
Дима, не выдержав, резко рванулся к ней. Он схватил ее за запястье. Его пальцы впились в кожу как железные клещи.
— Заткнись! Слышишь, немедленно заткнись и извинись перед матерью! Ты вообще забыла, кто я тебе? Я твой муж! Я имею право на половину этой квартиры! Мы же ее вместе покупали!
Боль в руке была острой и жгучей, но страх отступил перед волной ярости. Она попыталась вырваться, но он держал крепко.
— Отпусти меня. Немедленно.
— Никуда ты не денешься! Пока не подпишешь, что признаешь наши права! — он кричал ей прямо в лицо, брызгая слюной. Его глаза были дикими. — Или я тебя заставлю! Я имею право!
В этот момент скрипнула дверь соседней квартиры. На пороге появилась пожилая соседка, тетя Люда, в халате и бигуди. Она смотрела на сцену в недоумении и ужасе.
— Димитрий, это что такое? Руки на женщину поднял? У нас тут не бандитский притон, чтобы так друг с другом разбираться! Сейчас милицию вызову!
Голос тети Люды, дрожащий, но полный праведного гнева, подействовал на Диму как ушат ледяной воды. Он резко отпустил Алину руку, будто обжегшись. Она отшатнулась, потирая покрасневшее запястье.
— Это не ваше дело! — рявкнул он в сторону соседки, но уже без прежней уверенности.
— Мое дело, когда у меня под дверью добрых людей обижают! — не сдавалась тетя Люда. — Алина, дорогая, ты как? Ко мне зайди, если что.
— Все в порядке, тетя Люда, спасибо, — голос Алины снова был под контролем. Она подняла с пола упавшую сумочку и прямо на глазах у ошеломленных Димы и Галины Ивановны достала из нее телефон. Запись все еще шла. — Я все записала. И угрозы, и физическое воздействие. И свидетель есть. Так что, Дима, о своих правах на мою квартиру ты можешь рассказывать в полиции. А сейчас проваливайте. Оба.
Галина Ивановна, бледная как полотно, с ненавистью посмотрела на Алину, потом на соседку.
— Хорошо... Хорошо, — прошипела она. — Тебе же хуже будет. Помяни мое слово.
Она развернулась и, не глядя на сына, потащилась вниз по лестнице. Дима постоял еще мгновение, сжимая и разжимая кулаки, потом, бросив Алине последний ядовитый взгляд, бросился догонять мать.
Тетя Люда вышла на площадку.
— Дитя мое, что же это творится-то? Да у тебя рука-то вся красная!
— Ничего, пройдет, — Алина нажала кнопку остановки записи. Ее руки наконец начали мелко дрожать. — Спасибо вам огромное.
— Да что вы, родная... Негодяи... — тетя Люда покачала головой. — Заходи, я тебе валерианки капельку.
— Нет-нет, я справлюсь. Спасибо еще раз.
Она повернулась к своей двери. Ключ в замке поворачивался с трудом. Войдя внутрь, она заперла дверь на все замки, щелкнула защелкой и прислонилась к ней спиной. Тело выдержало, нервы выдержали. Но до субботы, до смены замков, было еще целых два дня. И она понимала — это были самые опасные два дня в ее жизни.
Суббота. День, который Алина ждала с одновременно страхом и надеждой. Она почти не спала ночь, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Но теперь, с первыми лучами солнца, пришло время действовать.
Ровно в девять утра раздался звонок. Сергей, прислал бригаду мастеров — двух серьезных мужчин с чемоданчиками инструментов. Они работали быстро и профессионально. Скрип несмазанных петель, стук молотков — эти звуки были для Алины симфонией обретаемой безопасности. Через два часа старые замки были демонтированы, а на их месте красовались новые, современные, с броненакладками и сложными личинками. Один ключ она оставила себе, второй, запечатанный в конверт, убрала в секретное место — на всякий случай. Чувство облегчения было таким физически ощутимым, будто с ее плеч свалилась бетонная плита.
Пока мастера работали, она закончила оформление иска. Распечатала его, перечитала в последний раз. Каждая строчка казалась ей не просто текстом, а кирпичиком в стене, которую она возводила между своим прошлым и будущим. Она подписала заявление и, как только мастера ушли, отправилась на почту, чтобы отправить его заказным письмом с уведомлением в суд.
Возвращаясь домой, она зашла в цветочный магазин и купила себе не хризантемы, а огромный, пышный букет белых ирисов. Просто так. Себе. Это был жест, полный нового, едва уловимого чувства — самоуважения.
Вечером, когда она пила чай, глядя на свои новые замки, зазвонил домашний телефон. Определитель номера показал знакомую комбинацию. Галина Ивановна. Алина глубоко вдохнула. Она была готова к новому витку скандала, к новым угрозам. Она взяла трубку.
— Алло, — сказала она нейтрально.
В трубке послышались всхлипы. Тихие, прерывистые. Потом голос, который она никогда не слышала от свекрови — не властный и не язвительный, а слабый, старый, надтреснутый.
— Алиночка... родная...
Алина молчала, ожидая подвоха.
— Я получила твое письмо... — Галина Ивановна с трудом сглатывала слезы. — Как ты могла? Как ты могла так поступить? Мы же семья... Мы же все вместе... Я тебе как мать была...
Алина закрыла глаза. В памяти всплыли образы: Галина Ивановна, требующая дорогое лекарство; Галина Ивановна, с презрением говорящая о ее работе; Галина Ивановна, стоящая на пороге с ненавистью в глазах. И сейчас в этом голосе не было раскаяния. Был страх. Страх перед законом, перед официальными бумагами, перед тем, что ее привычный мир, где все ей были должны, рушился.
— Галина Ивановна, — тихо, но твердо сказала Алина. — В письме нет ничего, кроме констатации фактов и требования вернуть долг. Вы получили лечение, оплаченное мной. Либо верните деньги, либо мы встретимся в суде. Других тем для разговора у нас с вами нет.
— Но мы же родные люди! — запричитала старуха, и в ее голосе снова проскользнула знакомая нота. — Мы же можем все решить по-хорошему! Без этих... бумажек! Приезжай, давай поговорим... Я тебе пирог испекла, твой любимый, с вишней...
Этот пирог стоил ей семи лет жизни и семисот тысяч рублей. Цена оказалась слишком высокой.
— Нет, Галина Ивановна, — ответила Алина, и ее голос вдруг окреп. — Не испекли. Вы все уже сделали. И сказали. И я услышала. Прощайте.
Она положила трубку. Раздались короткие гудки. Тишина в квартире была уже не пугающей, а целительной. Она подошла к двери, провела ладонью по холодной металлической накладке нового замка. Она была в безопасности. Она была дома.
Она знала, что это еще не конец. Суд, новые выпады, возможно, отчаянные попытки мести. Но теперь у нее была не только правда. У нее была броня. Броня из новых замков, официальных бумаг и тихого, холодного спокойствия, наконец-то воцарившегося в ее душе. Первый раунд остался за ней
Прошло три месяца. Три месяца странной, непривычной тишины. Письма с претензиями были проигнорированы, как и предсказывал Сергей. Но зато пришло судебное уведомление. Заседание было коротким и будничным. Суд, изучив представленные Алиной документы по кредиту, частично удовлетворил ее иск, обязав Диму выплатить ей компенсацию. Сумма была не та, о которой она мечтала, восстанавливая справедливость, но она была законной, осязаемой и, главное, — ее.
И вот сейчас, сидя в нейтральном кафе с чашкой капучино перед собой, Алина ждала. Он позвонил накануне, и в его голосе не было ни злобы, ни угроз. Только усталая покорность и просьба встретиться «в последний раз, чтобы обо всем поговорить».
Она увидела его, когда он пробивался между столиками. Он похудел, выглядел помятым и каким-то… потертым. Седина у висков стала заметнее. Он поймал ее взгляд и неуверенно улыбнулся.
— Привет, Аля. Спасибо, что пришла.
Он сел, заказал черный кофе и какое-то время молча смотрел в окно.
— Суд… я получил бумаги, — наконец начал он, не поднимая глаз. — Я все понимаю. Буду платить. Ты права, я действительно тогда… ну, нагло пользовался. И мама, и Ира… Они просто достали меня уже, Аля. Постоянно что-то нужно, вечные просьбы, вечные долги. А я… я просто искал путь полегче. Через тебя.
Он посмотрел на нее, и в его глазах она попыталась найти хоть каплю искренности. Может, она и была там. Но это уже не имело значения.
— Я все понял, — продолжал он, и его голос дрогнул. — Они просто сели мне на шею. Как и тебе. И я позволил этому случиться. Я прошу у тебя прощения. По-настоящему.
Она слушала его, и сквозь его слова ей виделось другое. Не его нынешнее прозрение, а его лицо, искаженное злобой на лестничной клетке, его пальцы, впившиеся ей в запястье, его крик: «Я тебя заставлю!». Она видела, как он сидит с матерью и сестрой за тортом и строит коварные планы. Это был тот же человек. Просто сейчас он проиграл.
Он ждал ответа, глядя на нее с надеждой. Возможно, он ждал, что она скажет «я прощаю», что они смогут говорить как старые друзья, что щелчком пальцев исчезнут все обиды, весь причиненный вред.
Алина отпила глоток кофе, поставила чашку на блюдце. Звук был тихим и окончательным.
— Дима, прощения нет, — сказала она спокойно. В ее голосе не было ни злобы, ни торжества. Была лишь простая, неопровержимая констатация факта. — Есть только банковский счет. Деньги переведи в течение десяти дней, как постановил суд.
Его лицо вытянулось. Маска кающегося грешника сползла, обнажив растерянность и уязвленное самолюбие. Он явно рассчитывал на другой финал. На слезы, на примирение, на возможность снова что-то себе позволить.
— Но… Я же действительно понял… Я извиняюсь…
— Я услышала твои извинения, — кивнула она. — И я их не принимаю. Наши пути разошлись. Закон поставил точку в наших финансовых отношениях. Все остальное — уже не имеет значения.
Она посмотрела на него в последний раз. Не как на врага, а как на постороннего человека, с которым когда-то давно пересеклась ее жизнь. Затем она достала из кошелька купюру, положила ее под чашку — за свой кофе — и встала.
— Всего хорошего, Дима.
Он что-то пробормотал ей вслед, но она уже не слушала. Она шла между столиками, чувствуя, как с ее плеч одна за другой падают невидимые тяжести. Чувство вины, обязанности, страх перед их требованиями — все это осталось там, позади, у столика с недопитым кофе.
Она вышла на улицу. Был прохладный осенний вечер, дул резкий ветер, гоняя по асфальту оранжевые листья. Она остановилась, подняла лицо к небу и вдохнула полной грудью.
Воздух больше не пах долгом и предательством. Он пах свободой.
Она зашла в первую попавшуюся кофейню через дорогу, подошла к стойке и, не глядя на цены, заказала самый большой и сложный кофе с сиропом и взбитыми сливками. То, на что она всегда жалела денег, считая непозволительной роскошью.
Получив высокий стакан с ароматным напитком, она сделала первый глоток. Он был сладким, насыщенным и принадлежал только ей. Вся эта новая, еще незнакомая жизнь, которая ждала ее впереди, была такой же — целиком и полностью ее собственной.