Дверной звонок разрывал тишину воскресного утра, как рану. Наталья, , с раздражением посмотрела в глазок. Снова они. Двое в строгих костюмах, с портфелями и застывшими улыбками. Свидетели.
В первый раз она просто вежливо сказала: «Не интересует», и захлопнула дверь. Сердце билось тревожно – что-то было неприятное, навязчивое в их взглядах.
Во второй раз, когда они заговорили о «конце света» и «спасении только в истинной организации», она не выдержала. «У меня своя вера! Православная! Не ходите больше сюда!» – и дверь с грохотом закрылась.
Но на третий раз что-то щелкнуло. Может, накопившаяся усталость от одиночества, может, та необъяснимая внутренняя пустота, которую не заполняли даже привычные молитвы. Наталья вздохнула и открыла дверь.
– Я только послушаю, – предупредила она.
Ей казалось, что она просто вежливо выслушает и отпустит. Но она не учла методичности и тонкой психологии, отработанной десятилетиями. Они не спорили, не давили. Они задавали вопросы. «Вам не кажется, что в мире слишком много зла?», «Хотели бы вы жить в раю на земле?». Они говорили на её языке – языке простой женщины, мечтающей о порядке и справедливости.
Потом были бесплатные журналы «Сторожевая башня» с яркими картинками. Потом – изучение Библии по их программе. Сначала у неё на кухне, потом в их «Зале Царства». Там были такие улыбчивые, приветливые люди. Они называли друг друга «брат» и «сестра». Они обняли её, и она почувствовала тепло и принадлежность к чему-то великому, истинному.
Возможно они пришли в тот момент, когда Наталья только вышла на пенсию. Схоронила мужа. А дети жили отдельно и ей было непривычно грустно и одиноко.И она как-то незаметно сдалась.
Вот так совсем еще не старая образованная Наталья та, что всю жизнь носила крестик, красила яйца на Пасху и знала наизусть «Отче наш», начала угасать. Её как будто подменили.
Она перестала праздновать православные праздники – теперь это было «язычеством». Иконы исчезли из её квартиры – «идолопоклонство». Она с жутким, окаменевшим лицом объясняла бывшим подругам, что Христос не был распят на кресте, а на столбе, и что все церкви, кроме их организации, – это «вавилонская блудница», служащая дьяволу.
Подруги уговаривали Наталью одуматься. Дети умоляли остановиться, пожалеть внуков.
-Мама опомнись! Они же сектанты!
Но она затыкала уши и отворачивалась.
Её жизнь превратилась в набор жутких, непонятных со стороны действ. Она часами сидела над их литературой, делая пометки. Подолгу стояла на углах улиц со стопкой журналов, с пустым взглядом, повторяя заученные фразы. Она отказалась от переливания крови – даже гипотетически, подписав специальную карточку, которую теперь везде носила с собой. Это было самое страшное – готовность умереть по указке невидимых «старейшин» из Бруклина.
Наталье дали путевку в санаторий. В санатории она продолжала выполнять свои ритуалы. С ней пытались беседовать доктора и отдыхающие санатория.
Я познакомилась с Натальей в санатории. Она умная образованная женщина. Наталья знала, что Иегова запрещена в России, и ни с кем не заводила разговор и не пыталась кого-то завлечь в секту как делали ее единомышленники. Мне казалось,что ее можно вытащить.
Я напомнила ей, что она крещена в Православии. И посоветовала Наталье сходить в православный Храм и покаяться.
Но она не слышала. Любой довод разбивался о броню заранее заготовленных цитат из их переводов Библии. Любая попытка критики их учения воспринималась как «нападки сатаны», «гонения за истину». В их глазах она была героем, воином истины. В глазах близких – зомбированным фанатиком с пустой душой.
Теперь, встречая на улице соседей, Наталья не улыбалась. Она оценивающе смотрела на них, видя в каждом «грешника», обреченного на уничтожение в Армагеддоне. В её квартире, чистой и безликой, пахло не домом, а стерильностью чужого пространства. Там жило не любящее сердце, а программа, жестко встроенная в сознание. И дверь её дома, в которую она когда-то так неохотно открыла, теперь была наглухо закрыта для всего прежнего мира.