Глава 7. Маски
Человек Астахова приехал в Малинки на следующий день.
Вера увидела его из окна — чёрный внедорожник, блестящий, неуместный на разбитой деревенской дороге. Остановился у магазина. Вышел мужчина — не сам Астахов, кто-то другой. Высокий, коротко стриженный, в кожаной куртке. Лицо — жёсткое, профессиональное. Бывший силовик, определила Вера. Астахов любил таких нанимать.
— Это он? — Егор стоял рядом, смотрел в то же окно.
— Не Астахов. Его человек. Охранник или... — она не договорила. — Да.
— Что делаем?
— Ничего. Ждём.
Человек вошёл в магазин. Вышел через десять минут. Поговорил с бабкой у колодца — той самой, что ехала с Верой в автобусе. Бабка качала головой, разводила руками. Не знаю, мол, не видела.
Человек сел в машину. Поехал вдоль улицы — медленно, осматриваясь.
Вера отступила от окна. Сердце колотилось так, что казалось — слышно на улице.
Машина проехала мимо дома Ермолаевых. Не остановилась.
Доехала до конца деревни. Развернулась. Поехала обратно.
Остановилась у дома Наташи.
Человек вышел. Осмотрел заколоченные окна. Подёргал замок на двери. Сфотографировал что-то на телефон.
Потом — сел в машину и уехал.
Вера выдохнула. Не заметила, что задерживала дыхание.
— Уехал, — сказал Егор.
— Пока. Он вернётся. Или приедет другой.
— Что ему сказали в магазине?
— Не знаю. Надо узнать.
Продавщица Тамара Ивановна — грузная женщина с перманентом и золотыми зубами — рассказала охотно.
— Приходил, да. Спрашивал про женщину из Москвы. Показывал фотографию. — Она посмотрела на Веру с любопытством. — Это ты, что ли, на фотографии?
— Что вы ему сказали?
— А что сказать? — Тамара Ивановна пожала плечами. — Не видела, говорю, не знаю. У нас тут чужие не задерживаются. Приехала, уехала — кто их считает.
— Спасибо, — Вера почувствовала, как отпускает напряжение. — Спасибо вам.
— Да не за что. — Тамара Ивановна понизила голос. — Ты, главное, вот что... Инна Павловна вчера приезжала. В райцентр. Тоже про тебя спрашивала. У Марьи из администрации.
Вера похолодела.
— Что спрашивала?
— Да всё подряд. Откуда ты. Кто такая. Нет ли на тебя чего в полиции. Марья сказала — нет ничего. Но Инна не отстала. Говорит — узнаю, что за птица. Выведу на чистую воду.
Егор, стоявший рядом, выругался сквозь зубы.
— Мама...
— Она тебе добра желает, — Тамара Ивановна покачала головой. — По-своему. Но язык у неё — помело. Если тот человек с ней поговорит...
Она не договорила. И не нужно было.
Всё и так было ясно.
— Нужно поговорить с матерью, — сказал Егор вечером.
Они сидели на кухне. Дети спали — или делали вид, что спали. Вера слышала, как Митя ворочается за стеной.
— И что ты ей скажешь?
— Правду. — Он потёр лицо ладонями. — Или часть правды. Что ты в опасности. Что её болтовня может тебя погубить.
— Она мне не верит. Считает авантюристкой.
— Она никому не верит. Кроме себя. — Егор встал, подошёл к окну. — Но она не злая. Просто... боится. После смерти отца она всех боится потерять. И защищается — как умеет.
— Нападая первой?
— Да. Это её способ. Не самый удачный.
Вера молчала. Думала о своей приёмной матери, Людмиле Ивановне. Та тоже не была злой — просто слабой. Просто не хватило любви на двоих детей. Просто выбрала — и выбрала не Веру.
Все люди — просто люди. Со своими страхами, слабостями, оправданиями.
— Я поеду с тобой, — сказала она.
— Куда?
— К твоей матери. Поговорим вместе.
Егор обернулся. Смотрел на неё — долго, внимательно.
— Ты уверена? Она тебя... не любит.
— Я знаю. Но она любит тебя. И детей. Если поймёт, что я — не угроза...
— А ты — не угроза?
Вопрос прозвучал странно. Вера не сразу поняла, что он имеет в виду.
— Для семьи? Нет.
— А для меня?
Пауза. Долгая, звенящая.
— Что ты имеешь в виду?
Егор отвернулся к окну.
— Три года, — сказал он тихо. — Три года я жил как в тумане. Работал. Заботился о детях. Просыпался, ложился. Ничего не чувствовал. Думал — так и будет. До конца.
— А теперь?
— А теперь — ты. — Он помолчал. — И я не знаю, что с этим делать.
Вера встала. Подошла к нему. Встала рядом — близко, но не касаясь.
— Я тоже не знаю, — сказала она. — Я никогда... У меня не было семьи. Не было отношений — настоящих. Были мужчины. Были связи. Но не это.
— Не что?
— Не когда просыпаешься — и первая мысль о другом человеке. Не когда боишься — не за себя, а за него. Не когда... — она запнулась. — Не когда хочется остаться. Навсегда.
Егор повернулся к ней. В темноте она видела только блеск глаз.
— Ты хочешь остаться?
— Да.
— Навсегда?
— Не знаю. Но хочу попробовать.
Он поднял руку. Коснулся её щеки — осторожно, невесомо. Пальцы — шершавые, тёплые.
— Вера...
— Да?
— Я не умею. Говорить красиво. Обещать. Я просто... — он сглотнул. — Я просто хочу, чтобы ты была рядом. Каждый день. Просыпаться — и видеть тебя. Это... достаточно?
Она накрыла его руку своей.
— Достаточно.
И когда он наклонился к ней — медленно, давая время отстраниться — она не отстранилась.
Первый поцелуй был осторожным. Как вопрос.
Второй — ответом.
Утром всё изменилось.
Не внешне — внешне всё было как обычно. Завтрак, дети, хозяйство. Но что-то сдвинулось — в воздухе, во взглядах, в случайных прикосновениях.
Митя заметил первым. Посмотрел на отца, на Веру, хмыкнул — и ничего не сказал. Только уголок губ дёрнулся — почти улыбка.
Полина тоже заметила. Подошла к Вере после завтрака, дёрнула за рукав.
— Ты останешься? — спросила шёпотом.
— Да.
— Насовсем?
— Если получится.
Полина кивнула. Ушла. Но спина её — обычно напряжённая, как струна — чуть расслабилась.
Ванька не заметил ничего. Ванька был занят важным делом — строил крепость из подушек и требовал, чтобы Вера была принцессой.
— Принцессы не живут в крепостях, — сказала она. — Они живут в башнях.
— Тогда будь рыцарем! — он протянул ей деревянную ложку — меч. — Рыцари защищают!
Вера взяла ложку. Посмотрела на неё. Улыбнулась.
— Хорошо. Буду рыцарем.
К Инне Павловне поехали после обеда.
Дорога заняла полчаса — старенький уазик Егора дребезжал, но ехал. За окном тянулись поля, перелески, редкие деревни. Серый октябрь, низкое небо, запах прелых листьев.
— Она живёт одна? — спросила Вера.
— Да. После смерти отца. Мы звали её к нам — отказалась. Говорит, не хочет быть обузой.
— Но приезжает проверять.
— Каждую неделю. Иногда чаще. — Егор усмехнулся. — Она не умеет отпускать. Контролирует — значит, любит. Так она понимает.
— Странный способ любить.
— У каждого свой.
Дом Инны Павловны оказался аккуратным кирпичным строением с резными наличниками и ухоженным участком. Теплицы, грядки, яблони. Всё — по линейке, по порядку.
Она встретила их на крыльце. Лицо — каменное. Руки — скрещены на груди.
— Явились, — не поздоровалась. — Оба.
— Мама, — Егор вышел из машины. — Нам нужно поговорить.
— О чём? О твоей новой пассии? — она бросила взгляд на Веру — острый, режущий. — Или о том, что она от кого-то скрывается?
Вера похолодела.
— Откуда вы знаете?
— Я не дура, — Инна Павловна фыркнула. — Вчера приезжал человек. В райцентр. Спрашивал про тебя. Показывал фотографию. — Она помолчала. — Сказал, ты украла документы. Секретные. Что тебя ищет полиция.
— Это неправда.
— А что — правда? — голос стал громче. — Расскажи мне, девочка. Расскажи, кто ты такая. Откуда взялась. Почему прячешься в нашей глуши.
Вера сделала глубокий вдох.
— Хорошо, — сказала она. — Расскажу.
И рассказала.
Всё. С самого начала. Про детдом. Про карьеру. Про Астахова. Про флешку. Про побег.
Инна Павловна слушала молча. Лицо — непроницаемое. Только пальцы — впившиеся в предплечья — выдавали напряжение.
Когда Вера закончила, повисло молчание.
— Значит, — сказала Инна Павловна наконец, — ты не воровка.
— Нет.
— И не мошенница.
— Нет.
— Просто дура, которая полезла не в своё дело.
Вера вздрогнула. Но — это была правда.
— Да, — сказала она. — Дура.
Инна Павловна смотрела на неё — долго, пристально. Что-то менялось в её глазах — недоверие уступало место чему-то другому.
— Тот человек, — сказала она. — Который приезжал. Он угрожал. Говорил — если узнает, что кто-то тебя прячет, будут проблемы. Серьёзные проблемы.
— Что вы ему ответили?
Пауза.
— Что никакой московской бабы здесь не видела, — Инна Павловна усмехнулась. — И что если он ещё раз приедет с угрозами — познакомлю его с нашим участковым. Николай Семёнович — мой троюродный брат. Он таких городских в два счёта...
Она не договорила.
Вера смотрела на неё — и не верила.
— Вы... не сказали?
— Нет.
— Почему?
Инна Павловна отвернулась. Смотрела куда-то вдаль — на поля, на лес, на серое небо.
— Потому что он — мразь, — сказала она. — Видно было. По глазам. По голосу. По тому, как угрожал. — Она помолчала. — А ты — нет. Ты — просто дура. Но не мразь.
— Мама... — голос Егора дрогнул.
— Что — мама? — она обернулась. — Думаешь, я не вижу? Как ты на неё смотришь? Как она — на тебя? — Она покачала головой. — Три года я ждала, что ты оттаешь. Три года. И вот — оттаял. Из-за неё.
— Это... плохо?
— Не знаю. — Инна Павловна посмотрела на Веру. — Пока не знаю. Но... — она вздохнула. — Но если она делает тебя живым — значит, не всё потеряно.
Вера почувствовала, как защипало в глазах.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что благодарить. — Инна Павловна отвернулась. — Ещё неизвестно, чем всё закончится. Этот человек — он не отступит. Они никогда не отступают.
— Я знаю.
— И что будешь делать?
Вера посмотрела на Егора. Он стоял рядом — молча, но она чувствовала его поддержку.
— Бороться, — сказала она. — Другого выхода нет.
Они возвращались в Малинки уже в темноте.
Уазик трясся на ухабах, фары выхватывали из тьмы клочья тумана. Вера смотрела в окно и думала о том, как странно поворачивается жизнь.
Две недели назад она была успешным юристом с квартирой в Москве, дорогой машиной и перспективой партнёрства.
Сейчас — сидит в разбитом уазике, в чужой куртке, с двумя тысячами в кармане. Прячется в глухой деревне от человека, который может уничтожить её жизнь.
И — счастлива.
Странное слово. Непривычное. Она не была уверена, что правильно его использует. Но то, что она чувствовала — этот комок тепла в груди, эта лёгкость, эта надежда — было похоже на то, что другие люди называли счастьем.
— О чём думаешь? — спросил Егор.
— О том, как странно всё сложилось.
— Странно — это плохо?
— Нет. — Она улыбнулась. — Странно — это странно. Ни плохо, ни хорошо. Просто — не так, как я планировала.
— А что ты планировала?
— Карьеру. Успех. Деньги. Доказать всем, что я — не никто. Что я чего-то стою.
— И?
— И доказала. — Она помолчала. — Только оказалось — это никому не нужно. Включая меня.
Егор не ответил. Только положил руку на её колено — молча, без слов.
И этого было достаточно.
Они подъехали к дому — и увидели свет.
Во всех окнах. Яркий, тревожный.
На крыльце стоял Митя. Бледный, взъерошенный.
— Папа! — он бросился к машине. — Там человек! Тот самый! Он вернулся! Он в доме!
Вера почувствовала, как останавливается сердце.
Егор выскочил из машины. Побежал к дому.
Вера — за ним.
В кухне — за столом — сидел человек в кожаной куртке. Тот самый, из внедорожника. Улыбался — широко, хищно.
А напротив него — Полина и Ванька. С белыми от страха лицами.
— Добрый вечер, — сказал человек. — Вера Сергеевна, если не ошибаюсь? Леонид Викторович просил передать привет.