Толкин, ещё будучи офицером Первой мировой, столкнулся с военной цензурой - все письма с фронта обязательно досматривались на предмет содержания секретных сведений. Тогда Толкин смог найти способ её немного обходить - он шифровал свои послания к Эдит Брэтт, с которой поженился перед отправкой на фронт. Ничего серьёзного, просто точки возле определённых букв - но по этим буквам Эдит могла отслеживать его перемещения между населёнными пунктами на карте.
Когда разразилась Вторая мировая, Толкина изначально хотели привлечь как шифровальщика, но потом от его услуг отказались, и его активное участие ограничилось чтением курса и проведением экзаменов по английскому языку кадетам ВВС и ВМФ. Но вот его младший (и, пожалуй, любимый) сын Кристофер осенью 1943 года пошёл на службу и уехал ни много ни мало аж в Южную Африку, где проходил обучение на пилота.
Толкин снова столкнулся со сложностями доставки почты с фронта - и прекрасно понимал, что его ждёт. В начале 1944 года он начал нумеровать свои письма (Кристофер последовал его примеру) - чтобы знать, если какое-то из них потеряется или не дойдёт из-за цензуры, и в целом не писал и не получал ничего "запрещённого" - сыну он старался писать дважды в неделю, и письма его обычно касались погоды, встреч с друзьями, всяких забавных случаев из быта и описаний работы над "Властелином Колец" (в котором Фродо, Сэм и Голлум на тот момент добрались до Мордора).
Толкин прекрасно понимал, что его письма могут читаться, и, скорее всего, понимал, что это неизбежность и необходимость, аккуратно ставя пробелы вместо единичных "нежелательных" слов. Но вот обнаружив следы вскрытия на письмах Кристофера, включил вредного профессора - и в его письмах стали появляться вставки в одно-два предложения на французском - мол, может, ты и встретишь когда-нибудь умных сослуживцев, mais je le doute ('но я в этом сомневаюсь'), цитаты из Беовульфа на древнеанглийском с язвительным комментарием "да позволишь мне ты (и цензор) процитировать слова английского поэта", целые молитвы на латыни (когда позволяло место).
И вершиной этого можно считать фразу: "кстати, твоё письмо deur Sensor oopgemak". Вот поставьте себя на место человека, которому приспичило прочитать это письмо и точно его перевести. Понятно, что что-то про Цензора, но что? Вроде, похоже на голландский - там gemak означает "удобство, комфорт". Ищем знающего голландский. Он нам говорит, что да, "gemak", действительно, "удобство", но вообще такого слова в голландском нет. Есть opgemaakt - прошедшее время от "завершать, заправлять кровать, доедать". Но, судя по контексту, тут, наверно, имелось в виду open и gemaakt - "было открыто". Версия с голландским, кстати, попала даже в издание "Писем Толкина" и присутствует в русском переводе. И это ещё хорошо, что редактор книги, Хамфри Карпентер, работал вместе с Кристофером и мог его спросить - а то ведь какая-нибудь современная нейросеть вполне в состоянии предложить вариант "уличный туалет" в качестве перевода этого слова.
Но вообще на самом деле это - африкаанс, один из языков Южной Африки. Oop - "открывать", mak - "делать", ge- - страдательный совершенный залог. "Было открыто", короче говоря. Он, действительно, похож на голландский, потому что появился на свет как разговорный между южноафриканскими племенами и голландскими колонизаторами. И вживую человек, знающий голландский, его действительно может довольно хорошо понимать.
К счастью для цензоров, надолго Толкина не хватило (впрочем, и грань разумного он никогда не пересекал, оставаясь в поле лёгкого "подтрунивания", а не реальной попытки что-то скрыть) - через пару месяцев его письма снова вернулись к разговорному английскому. Но сам факт того, что в одном письме между двумя людьми могли спокойно мелькнуть 5-6 языков, конечно, сам по себе довольно интересен. И хорошо ещё, что Толкин не стал прямо идти совсем против системы - он-то к этому моменту свои личные тайные записи уже лет двадцать мог спокойно вести алфавитом Феанора (используя английский язык, но эльфийские буквы). И нам, как читателям, ещё повезло, что "тайных" записей у него было не так много - известен только один личный дневник. А то бы тоже, сидели, как тот самый безымянный цензор Второй мировой и гадали - что же такого тайного и секретного хотел сказать Профессор, обнаруживая в итоге, что это текст написан про количество куриц в домохозяйстве.