Глава 4. Корни
Через неделю Вера впервые вышла во двор.
Утро было холодным, но ясным — редкость для октября в этих краях. Небо — высокое, бледно-голубое, с лёгкой дымкой у горизонта. Воздух пах дымом, навозом и чем-то ещё — землёй? Прелыми листьями? Она не знала, как это называется. Запах деревни.
На ней была чужая одежда — старая куртка, которую Егор молча повесил на спинку её стула, резиновые сапоги на два размера больше, шерстяной платок. Она выглядела нелепо. Чувствовала себя ряженой.
Но выбора не было.
Двор оказался большим — больше, чем она думала, глядя из окна. Дом, хлев, сарай, курятник, ещё какие-то постройки. Огород — чёрный, перекопанный на зиму. Яблони у забора — голые, скрюченные. И поле за оградой — бескрайнее, серое, уходящее к лесу на горизонте.
Пространство. Столько пространства.
В Москве она жила в квартире шестьдесят квадратных метров и считала это нормой. Здесь — небо давило своей огромностью.
— Не стой на ветру.
Вера обернулась. Егор вышел из хлева с двумя вёдрами в руках. Молоко — она видела белую пену у краёв.
— Я хотела... — она запнулась. — Помочь. Чем-то.
Он остановился. Посмотрел на неё — тем своим взглядом, который она до сих пор не могла прочитать. Оценивающим? Насмешливым? Просто усталым?
— Помочь, — повторил он. — Доить умеете?
— Нет.
— Дрова колоть?
— Нет.
— Печь топить?
— Нет.
— Кур кормить? Свиней? Корову выводить?
— Нет. — Вера почувствовала, как щёки заливает краска. — Ничего из этого.
Егор хмыкнул. Не зло — просто констатируя факт.
— В Москве всё по-другому, да?
— Да.
Он кивнул. Пошёл к дому. У крыльца остановился, обернулся.
— Полина покажет, как кур кормить. Начните с этого.
И скрылся за дверью.
Полина показала.
Молча — она вообще говорила мало и только по делу. Отвела в курятник, показала, где корм, как сыпать, как собирать яйца. Куры — рыжие, крикливые, суетливые — тыкались Вере в сапоги, клевали подол куртки.
— Они не кусаются, — сказала Полина. Почти улыбнулась. — Просто любопытные.
Вера присела, зачерпнула зерно из ведра. Куры бросились к её рукам — тёплые, живые, пахнущие перьями и чем-то кислым. Одна, самая наглая, запрыгнула ей на колено.
— Это Маруська, — сказала Полина. — Она самая старшая. Думает, что главная.
— А кто главный на самом деле?
— Петух. Но он умер весной. Папа говорит, надо нового купить, но всё некогда.
Они работали молча — Вера сыпала зерно, Полина собирала яйца. В курятнике было тепло, пахло соломой и пылью, сквозь щели в стенах пробивались лучи солнца.
— Ты правда юрист? — спросила вдруг Полина.
— Была. Да.
— Это как — помогать людям с законами?
— Что-то вроде. Хотя... — Вера помолчала. — Чаще я помогала богатым людям стать ещё богаче. Это не совсем то же самое.
Полина обдумала это.
— А тебе нравилось?
Странный вопрос. Нравилось ли ей? Вера никогда не задавала себе этот вопрос. Она работала, потому что надо было выживать. Потому что надо было доказывать — себе, миру, призракам из детдома, — что она чего-то стоит.
— Не знаю, — сказала она честно. — Я не думала об этом.
— Странно, — сказала Полина. — Как можно делать что-то и не думать, нравится или нет?
Вера не нашла, что ответить.
В обед приехала Инна Павловна.
Вера услышала машину — старенькую «Ниву», чихающую и кашляющую на подъезде. Потом — голоса во дворе. Женский, громкий, властный. И Егор — тихо, односложно.
Потом дверь распахнулась.
— Так, где она?
Женщина ворвалась в кухню, как танк. Невысокая, плотная, с химической завивкой и цепким взглядом маленьких глаз. На ней было пальто с меховым воротником и выражение человека, который привык командовать.
Увидела Веру. Остановилась. Окинула взглядом — с головы до ног, как товар на рынке.
— Это ты, значит, — не вопрос. Утверждение. — Та самая московская.
— Мама, — голос Егора за её спиной. Уставший. — Я же просил.
— Что просил? Не лезть? — она не обернулась. — Ты притащил в дом чужую женщину, Егор. Неизвестно откуда. Неизвестно кто. Без вещей, без документов...
— Документы есть, — сказала Вера. Голос звучал ровно, спокойно — адвокатская привычка. — Паспорт. Если хотите — покажу.
Инна Павловна прищурилась.
— Дерзкая. — Это не было комплиментом. — И что в паспорте? Вера... как там тебя?
— Сергеева. Вера Сергеева.
— И кто ты, Вера Сергеева? Откуда взялась? Зачем приехала в нашу глушь?
— Мама, — снова Егор. — Хватит.
— Нет, не хватит! — она наконец обернулась к сыну. Лицо побагровело. — Три года, Егор! Три года ты отказывался от любой помощи! Говорил — справлюсь сам! А теперь — нате, здрасьте! — какая-то приблудная девица живёт в твоём доме, носит Катины вещи...
Вера вздрогнула. Катины вещи. Значит, куртка, платок — это всё...
— Это не Катины вещи, — голос Егора стал жёстче. — Это просто вещи. Катя умерла. Ей они больше не нужны.
— Как ты можешь так говорить?!
— А как мне говорить? — он шагнул вперёд. Высокий, широкоплечий, заслонил мать от Веры. — Она мёрзла. У меня была куртка. Я дал. Это всё.
— Это не всё! — Инна Павловна ткнула пальцем в сторону Веры. — Ты вообще знаешь, кто она? Откуда? Почему убегает? Может, она преступница! Может, наркоманка! Может...
— Может, хватит?
Все обернулись.
В дверях стоял Митя. Бледный, с горящими глазами. За его спиной — Полина и Ванька, прижавшийся к сестре.
— Бабуля, — сказал Митя. Голос звенел. — Она не преступница. Она просто заболела. И папа ей помог. Это что — плохо?
Инна Павловна моргнула. Открыла рот. Закрыла.
— Митя...
— Что — Митя? — он шагнул вперёд. Тощий, угловатый, но в эту секунду — очень похожий на отца. — Ты приезжаешь раз в месяц и учишь нас жить. А папа — каждый день. Каждый. Один. С нами тремя и с хозяйством. И если он решил кому-то помочь — это его дело. Не твоё.
Тишина.
Инна Павловна смотрела на внука так, будто видела его впервые. Потом — на Егора. Потом — на Веру.
— Ладно, — сказала она наконец. Голос сел. — Ладно. Но я за вами присмотрю. За всеми.
Развернулась и вышла. Через минуту взревел мотор «Нивы», захрустел гравий.
Уехала.
Вечером, после ужина, Вера нашла Митю на крыльце.
Он сидел на ступеньках, смотрел в темноту. Не курил — просто сидел. Услышал шаги, напрягся, но не обернулся.
— Спасибо, — сказала Вера. Села рядом. — За то, что днём.
Митя дёрнул плечом.
— Не за что. Бабка достала. Не тебя — вообще.
— Всё равно. Ты мог промолчать.
Он повернул голову. Посмотрел на неё — уже не с той враждебностью, что раньше. С чем-то другим. С любопытством?
— Ты правда убегаешь от кого-то?
Вера помолчала. Этот мальчик только что защитил её перед своей бабкой. Он заслуживал хотя бы части правды.
— Да, — сказала она. — От бывшего начальника. Он... сделал плохие вещи. Я узнала. Он хочет, чтобы я молчала.
— А ты не хочешь молчать?
— Я хочу остаться на свободе. И живой.
Митя присвистнул.
— Серьёзно? Прям как в кино?
— Прям как в кино. Только в кино — интересно. А в жизни — страшно.
Он помолчал. Ковырял носком ботинка землю.
— Мама тоже боялась, — сказал вдруг. — Перед смертью. Не говорила, но я видел. Она боялась оставить нас. Боялась, что папа не справится. Что мы... — он не договорил. Сглотнул.
Вера не знала, что сказать. Положила руку ему на плечо. Он не отстранился.
— Папа справился, — продолжил Митя. — Как-то. Но он... сломался. Внутри. Раньше он смеялся, шутил. А теперь — только работа. С утра до ночи. Как робот.
— Он вас любит.
— Знаю. Но этого мало. — Митя повернулся к ней. Глаза блестели в темноте. — Полинка перестала говорить. Почти совсем. Ванька зовёт мамой каждую женщину, которую видит. А я... — он осёкся.
— А ты злишься.
— Да. На всех. На маму — что умерла. На папу — что не спас. На себя — что ничего не могу сделать. — Он шмыгнул носом. — Тупо, да?
— Нет, — сказала Вера. — Не тупо. Нормально.
Они сидели молча. Где-то вдалеке лаяла собака. В доме горел свет — жёлтый, тёплый, живой.
— Ты надолго? — спросил Митя.
— Не знаю. Честно — не знаю.
— Ладно. — Он встал, отряхнул джинсы. — Только... если надумаешь уезжать — скажи Ваньке заранее. Он к тебе привязался. Ему будет плохо, если ты просто исчезнешь.
— Скажу.
Митя кивнул и ушёл в дом.
Вера осталась сидеть на крыльце. Смотрела на звёзды — их здесь было видно, не то что в Москве. Тысячи, миллионы. Целая вселенная.
И думала о том, что эта семья — сломанная, раненая, держащаяся на честном слове — почему-то пустила её внутрь.
На следующий день в дверь постучали.
Вера была на кухне — училась чистить картошку под присмотром Полины, которая молча поправляла её, когда она срезала слишком много. Егор уехал в райцентр за кормом. Митя был в школе. Ванька играл в комнате.
Стук повторился. Настойчивый.
— Я открою, — сказала Вера.
На пороге стояла женщина. Лет сорока, полная, в очках и вязаной шапке. Улыбалась — широко, приветливо, чуть заискивающе.
— Здравствуйте! Вы — Вера, да? Новая знакомая Егора Николаевича?
— Да. А вы?
— Зинаида Павловна. Директор местной школы. — Она протянула руку, Вера пожала. — Можно войти? Разговор есть.
Они сели на кухне. Полина принесла чай — молча, с непроницаемым лицом.
— Я вот по какому делу, — Зинаида Павловна отхлебнула чай, зажмурилась от удовольствия. — Слышала, вы юрист? Из Москвы?
— Была юристом. Да.
— Высшее образование, значит?
— Да. МГУ.
Глаза Зинаиды Павловны загорелись.
— Вот! Вот оно! — она подалась вперёд. — Понимаете, у нас проблема. Большая проблема. Через месяц — областная олимпиада по обществознанию. А учитель наш, Семён Петрович, — запил. Уже вторую неделю. Дети без подготовки. А там — призовые места, гранты, для сельской школы это...
— Вы хотите, чтобы я их готовила?
— Да! — Зинаида Павловна схватила её за руку. — Пожалуйста! Там всего пятеро ребят. Умные, способные. Им просто нужен кто-то, кто объяснит, как отвечать, как аргументировать. Вы же юрист — это ваше!
Вера смотрела на эту женщину — взволнованную, искреннюю, отчаянно надеющуюся — и думала о том, что ещё две недели назад она бы рассмеялась. Она? Готовить деревенских детей к олимпиаде? За бесплатно?
Но две недели назад она была другим человеком. В другой жизни.
— Хорошо, — сказала она. — Я попробую.
Зинаида Павловна просияла.
— Спасибо! Спасибо вам! Вы не представляете... Завтра в десять, в школе — это через три дома от магазина. Вас будут ждать!
Она ушла, рассыпаясь в благодарностях.
Вера осталась сидеть за столом. Полина смотрела на неё — молча, как всегда. Но в глазах было что-то новое.
— Ты будешь учить детей? — спросила она.
— Попробую.
— Там будет Серёжа Воронов. Из нашего класса. Он умный.
— Ты тоже умная, — сказала Вера. — Хочешь — приходи. Послушаешь.
Полина не ответила. Но уголок её губ дрогнул.
Почти улыбка.
Вечером Вера рассказала Егору.
Он слушал молча, как всегда. Потом кивнул.
— Хорошо.
— Вы не против?
— Почему я должен быть против? — он посмотрел на неё. Во взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. — Вы делаете полезное дело. Детям нужна помощь.
— Мне тоже нужна была помощь. Вы дали.
Он отвернулся. Зачем-то переставил чашку на столе.
— Это другое.
— Почему?
— Потому что вы — взрослый человек. Могли справиться сами.
— Не могла, — сказала Вера тихо. — Я была без сознания. В грязи. На холоде. Без вас я бы умерла. Это не преувеличение.
Егор молчал. Профиль — резкий, жёсткий — вырисовывался на фоне окна.
— Катя, — сказал он наконец. — Моя жена. Она всегда говорила — нельзя пройти мимо. Если можешь помочь — помоги. Неважно кому.
— Она была хорошим человеком.
— Да. Была.
Тишина. Долгая, но не тяжёлая. Что-то изменилось — в воздухе, между ними. Стена, которую Вера чувствовала с первого дня, дала ещё одну трещину.
— Спокойной ночи, — сказала она.
— Спокойной ночи, Вера.
Первый раз он назвал её по имени.