Глава 5. Трещины
Школа оказалась старым одноэтажным зданием с облупившейся жёлтой краской и покосившимся крыльцом. На стене — мемориальная доска: «Здесь учился Герой Советского Союза Николай Петрович Ермолаев. 1922–1944». Ермолаев. Родственник Егора? Вера сделала мысленную заметку спросить.
Внутри пахло мелом, старыми книгами и школьными обедами. Длинный коридор, двери классов, стенгазеты, расписание. Всё — как в её детдомовской школе, только меньше.
Зинаида Павловна ждала у кабинета.
— Вера! Пришли! — она схватила её за руку, потащила внутрь. — Дети уже собрались. Волнуются. Вы не представляете, как они ждали!
В классе сидели пятеро. Три девочки, два мальчика. Возраст — от двенадцати до шестнадцати. Смотрели на Веру настороженно, с любопытством.
— Знакомьтесь, — Зинаида Павловна подтолкнула её вперёд. — Это Вера Сергеевна. Она из Москвы. Юрист. Будет готовить вас к олимпиаде.
— Здравствуйте, — сказала Вера.
Молчание. Потом один из мальчиков — рыжий, с веснушками — поднял руку.
— А вы правда в МГУ учились?
— Правда.
— Круто, — выдохнул он. — А там правда самая большая библиотека?
Вера улыбнулась. Первый раз за долгое время — по-настоящему.
— Одна из. Давайте знакомиться. Как вас зовут?
Рыжего звали Серёжа Воронов — тот самый, про которого говорила Полина. Ещё были Настя, Лиза, Маша и Костя. Все — из Малинок и соседних деревень. Все — умные, живые, голодные до знаний.
И совершенно не готовые к олимпиаде.
— Так, — сказала Вера через час, когда поняла масштаб проблемы. — Забудьте всё, чему вас учил Семён Петрович. Начинаем с нуля.
Она возвращалась домой — уже привычной дорогой, мимо магазина, мимо колодца, мимо дома с заколоченными окнами — и думала о том, что впервые за две недели чувствует себя полезной.
Не обузой. Не гостьей. Не приблудной, как сказала Инна Павловна.
Полезной.
Это было странное чувство. Тёплое.
У калитки её ждала Полина.
— Как прошло? — спросила она. Голос — нейтральный, но глаза выдавали интерес.
— Хорошо. Серёжа — правда умный. Ты была права.
Полина кивнула. Помолчала.
— Я могу... прийти? Послушать?
— Конечно. Завтра в десять.
Тень улыбки. И — впервые — Полина пошла рядом с ней к дому. Не впереди, не позади. Рядом.
Маленький шаг. Но Вера чувствовала — важный.
Вечером, после ужина, Вера мыла посуду.
Это стало её обязанностью — негласно, без обсуждений. Она просто начала делать, и никто не возразил. Егор готовил, дети накрывали, Вера убирала. Система.
За окном темнело. Митя делал уроки в своей комнате. Ванька уже спал. Полина читала на диване — толстую книгу без картинок, что-то про животных.
Егор вошёл на кухню. Налил себе чай. Сел за стол.
Молчание. Привычное, не тяготящее. За две недели Вера научилась понимать, что Егор — не из тех, кто говорит ради того, чтобы заполнить тишину. Если молчит — значит, нечего сказать. Или думает.
— Зинаида звонила, — сказал он наконец. — Говорит, дети в восторге.
— Они способные. Просто их никто не учил думать.
— А вы учите?
— Пытаюсь.
Он отхлебнул чай. Смотрел в окно — на темноту, на своё отражение в стекле.
— Николай Петрович Ермолаев, — сказала вдруг Вера. — На школе табличка. Ваш родственник?
Егор кивнул.
— Прадед. Погиб под Варшавой. Ему было двадцать два.
— Молодой.
— Да. — Пауза. — Все Ермолаевы умирают молодыми. Прадед — в двадцать два. Дед — в сорок пять, инфаркт. Отец — в пятьдесят, авария.
Вера замерла с тарелкой в руках.
— А вам сколько?
— Тридцать шесть.
Она не знала, что сказать. Он говорил об этом спокойно, как о погоде. Как о чём-то неизбежном.
— Катя знала, — продолжил он. — Когда мы познакомились, я ей сказал: у меня плохая наследственность. Я могу умереть рано. Она сказала — плевать. Сказала — лучше десять лет с тобой, чем пятьдесят с кем-то другим.
— Она вас любила.
— Да. А я её. — Голос дрогнул. Едва заметно. — И всё равно не уберёг.
Вера отложила тарелку. Вытерла руки. Села напротив него.
— Что случилось?
Долгое молчание. Она уже думала, что он не ответит. Но он заговорил — тихо, глухо, глядя в чашку.
— Рак. Началось с груди, потом — метастазы. Когда нашли — было уже поздно. Третья стадия. — Он сжал чашку так, что побелели костяшки. — Она скрывала. Полгода скрывала. Говорила — устала, надо отдохнуть. А сама... Когда я узнал — оставалось три месяца.
— Почему она скрывала?
— Не хотела, чтобы я бросил работу. Не хотела быть обузой. — Горькая усмешка. — Она всегда была такая. Сначала — другие. Потом — она сама.
Вера думала о женщине на фотографии. О мягкой улыбке. О глазах, которые знали что-то важное.
— Вы не виноваты, — сказала она. — Вы понимаете это?
Егор поднял глаза. Посмотрел на неё — тяжело, долго.
— Понимаю. Головой. А вот здесь, — он коснулся груди, — здесь не отпускает. Три года — и не отпускает.
— Может, и не должно отпускать, — сказала Вера тихо. — Может, это и есть любовь. Когда не отпускает.
Он смотрел на неё. Что-то менялось в его взгляде — словно туман рассеивался, и за ним проступало что-то живое, человеческое, уязвимое.
— Вы странная, — сказал он. — Для московского юриста.
— Я не московский юрист. Я детдомовская. Из-под Калуги.
Брови его приподнялись.
— Детдомовская?
— С рождения до семнадцати. Потом — стипендия, общежитие, работа. Всё сама.
— Родители?
— Мать оставила в роддоме. Отца не знаю. Была приёмная семья — вернули, когда родили своего.
Она сказала это просто, без жалости к себе. Факты. Биография. Как на собеседовании.
Но Егор смотрел на неё иначе. Не с жалостью — с узнаванием.
— Значит, мы оба, — сказал он. — Оба знаем, каково это. Когда тебя бросают.
— Да.
Тишина. Но другая — не пустая. Наполненная чем-то, чему Вера не могла дать имени.
— Спасибо, — сказал Егор. — Что слушали.
— Спасибо, что рассказали.
Он встал. Вымыл чашку. Повернулся к ней уже в дверях.
— Спокойной ночи, Вера.
— Спокойной ночи, Егор.
Впервые она назвала его по имени. Без отчества. И он не возразил.
Ночью ей приснился Астахов.
Он стоял посреди деревенской улицы — в своём идеальном костюме, с идеальной улыбкой — и говорил: «Ты думала, спрячешься? Ты думала, я не найду?»
Вера проснулась в холодном поту.
За окном светало. Петух кричал — надрывно, требовательно. Обычное утро. Обычная жизнь.
Но сон не отпускал.
Она встала, подошла к сумке. Достала флешку. Маленькая, чёрная, невзрачная. Восемь гигабайт. Доказательства.
Две недели. Две недели она здесь. Достаточно, чтобы Астахов начал искать. Достаточно, чтобы понять — она не в Москве, не у друзей, не в очевидных местах.
Если он умный — а он умный — он начнёт копать. Проверит её прошлое. Найдёт Наташу. Узнает, куда та уехала. Поедет по следу.
Сколько у неё времени? Неделя? Две?
Вера спрятала флешку. Руки дрожали.
Она должна уехать. Должна. Пока не поздно. Пока не привела опасность в этот дом, к этим детям, к этому человеку, который почему-то ей доверился.
Но — куда? У неё нет денег. Нет документов, кроме паспорта. Нет людей, которые могут помочь.
И — она не хотела уезжать.
Вот в чём правда. Грязная, стыдная, невозможная правда.
Она не хотела.
После завтрака Полина сказала:
— Я пойду с тобой. В школу.
Не спросила — сообщила. Вера кивнула.
Они шли по улице — женщина в чужой куртке и девочка с косичками. Молча. Полина вообще редко говорила первой.
— Ты нарисовала что-то новое? — спросила Вера. Она видела рисунки Полины — странные, тёмные, не похожие на детские. Деревья без листьев. Дома без окон. Люди без лиц.
Полина покачала головой.
— Не хочется.
— Почему?
Молчание. Долгое.
— Раньше я рисовала для мамы, — сказала Полина наконец. — Она вешала на холодильник. Говорила — ты будешь художницей. А теперь... — она не договорила.
— Теперь некому вешать?
— Теперь незачем.
Вера остановилась. Присела, чтобы оказаться на уровне глаз девочки.
— Полина, — сказала она серьёзно. — Я не знала твою маму. Но я знаю кое-что о потерях. И я знаю — люди, которых мы любим, не хотят, чтобы мы переставали жить. Твоя мама хотела, чтобы ты стала художницей. Не для неё — для себя.
Полина смотрела на неё — тёмными, взрослыми глазами.
— А ты? — спросила она. — Ты перестала жить? После того, как тебя бросили?
Вопрос — как удар под дых. Прямой, безжалостный, детский.
— Да, — сказала Вера. — На какое-то время — да. Я закрылась. Перестала доверять. Перестала чувствовать. Думала — так безопаснее.
— И что изменилось?
Вера думала о последних двух неделях. О Ваньке, который называл её мамой. О Мите, который защитил её перед бабкой. О Егоре, который рассказал ей о жене.
— Я попала сюда, — сказала она. — И встретила вас.
Полина молчала. Потом — медленно, неуверенно — взяла Веру за руку.
— Пойдём, — сказала она. — Опоздаем.
Они пошли дальше. Рука Полины — маленькая, холодная — лежала в руке Веры.
И это было больше, чем любые слова.
В школе Вера вела занятие, когда зазвонил телефон Зинаиды Павловны.
Директриса вышла в коридор. Вернулась через минуту — бледная, взволнованная.
— Вера Сергеевна, — голос её дрожал. — Там... Там человек приехал. В райцентр. Спрашивает про вас.
Мир остановился.
— Какой человек?
— Не знаю. Марья Степановна из администрации звонила. Говорит — городской, в дорогом костюме. Показывал вашу фотографию. Говорит — сестру ищет.
Сестру.
Астахов.
Вера почувствовала, как холодеют руки. Как пересыхает во рту. Как сердце начинает колотиться — быстро, рвано, больно.
— Что вы ему сказали?
— Ничего! Марья не знала, что вы здесь. Она из райцентра, в Малинках редко бывает. Но...
— Но?
— Но он поехал по деревням. Спрашивает везде.
Вера закрыла глаза.
Время вышло.
— Дети, — сказала она, повернувшись к классу. Голос звучал ровно — адвокатская привычка. — На сегодня всё. Домашнее задание — параграф двенадцать, письменно.
Она вышла из школы.
Полина догнала её у крыльца.
— Что случилось? — спросила девочка. — Ты белая.
— Ничего, — соврала Вера. — Просто... мне нужно домой.
Полина смотрела на неё — внимательно, серьёзно.
— Это тот человек? — спросила она. — От которого ты убегаешь?
Вера не ответила. Но молчание было красноречивее слов.
— Пойдём, — сказала Полина. — Расскажешь папе.
— Нет. Нельзя его впутывать.
— Уже впутала.
Вера остановилась. Посмотрела на девочку — маленькую, худенькую, с этими её взрослыми глазами.
— Полина...
— Мы — семья, — сказала Полина. Просто, как факт. — А ты — с нами. Значит, твои проблемы — наши проблемы. Так мама говорила.
Вера хотела возразить. Хотела сказать, что это не так, что она здесь временно, что она не часть этой семьи и никогда ею не будет.
Но слова застряли в горле.
Потому что — впервые в жизни — кто-то сказал ей: ты с нами.
И она хотела, чтобы это было правдой.