— Давай твою карту.
Ева остановилась в дверях, ключи в руке. Виктор стоял посреди коридора, руки в карманах, подбородок вперёд.
— Какую карту?
— Банковскую. Основную. Не прикидывайся.
Она медленно закрыла за собой дверь. Сбросила туфли, не глядя на него.
— Зачем тебе моя карта, Виктор?
— Затем, что мы семья, и я должен контролировать бюджет. Мать видела, какие суммы тебе приходят. Ты копишь деньги втихаря, а я хожу как последний и даже нормальный инструмент купить не могу.
Ева повесила пальто, прошла на кухню. Он пошёл следом, встал в дверном проёме, загораживая выход.
— Ты меня слышишь вообще? Я сказал — давай карту.
— Слышу. И что дальше?
— Дальше я буду выдавать тебе на проезд и обеды, а остальным распоряжаться сам. Так будет правильно.
Ева обернулась. Посмотрела ему в лицо — красное, напряжённое, с этой дурацкой решимостью в глазах.
— Выдавать мне? На проезд и обеды?
— Ну да. А что не так? Ты моя жена, всё должно быть общее.
Что-то внутри неё щёлкнуло. Тихо, как предохранитель.
— Это твоя мать надоумила?
Виктор дёрнул плечом.
— При чём здесь мать? Я сам решил.
— Сам? Повтори ещё раз, что ты сказал. Про выдавать.
— Я буду выдавать тебе деньги, и ты перестанешь…
Ева шагнула к столу, взяла со стола вазу — расписную керамику, подарок Маргариты Павловны — и швырнула об пол. Грохот. Осколки разлетелись по кафелю, один долетел до его ботинка.
— Ты что творишь?!
Она не ответила. Прошла в гостиную, сняла со стеллажа зеркало в старинной раме — бабушкино — и с размаху ударила о край стола. Стекло треснуло, рама лопнула пополам.
— Ева, остановись немедленно!
Она швырнула на пол статуэтку. Потом фоторамку с их свадебной фотографией. Стекло брызнуло осколками.
Виктор кинулся к ней, схватил за руку.
— Да прекрати!
Она вырвалась, оттолкнула его. Села прямо на пол, среди осколков, достала телефон.
— Хочешь знать, где деньги? Сейчас расскажу. Коммунальные услуги — кто платит? Я. Ипотека — кто? Я. Твои курсы два года назад, когда ты пришёл со слезами, что без них уволят — кто оплатила? Тоже я.
Виктор стоял над ней, бледный.
— Но мы же...
— Заткнись. Эта квартира куплена на наследство от моей бабушки. По брачному контракту, который ты подписал не глядя, она моя. Только моя. И живёшь ты здесь, потому что я разрешила.
Она встала, отряхнула колени. Подошла к шкафу, достала папку с документами, вытряхнула содержимое на пол перед ним.
— Вот квитанции. Вот выписки. Читай. Считай свой вклад в нашу семью. Ну же, давай, посчитай.
Он присел, взял одну бумагу, потом вторую. Лицо серело.
— Я думал...
— Ты не думал. Ты слушал мамочку.
Ева села на диван, скрестила руки на груди. Смотрела на него сверху вниз.
— Знаешь, что самое смешное? Я твоей матери помогала. Два года каждый месяц переводила деньги. На лекарства, на продукты. Чтобы ты не переживал, что она на одной пенсии. А она в благодарность решила натравить тебя на меня.
— Ты... матери переводила?
— Переводила. А теперь давай позвоним ей и спросим, зачем она решила меня подставить.
Ева достала телефон, нашла номер, нажала вызов. Включила громкую связь. Положила телефон на журнальный столик.
Длинные гудки. Щелчок.
— Ева? Что случилось?
— Здравствуйте, Маргарита Павловна. Виктор здесь, рядом. Вы на громкой связи.
Пауза. Голос стал настороженным.
— И что?
— Хочу сообщить, что с сегодняшнего дня я прекращаю переводить вам деньги. Те самые, что отправляла два года подряд. Видимо, они вам не нужны, раз вы нашли время настроить сына против меня.
Тишина. Потом резкий вдох.
— Ты что себе позволяешь?!
— То, что должна была сделать давно. Вы брали мою помощь и при этом говорили Виктору, что я прячу деньги. Вот и живите теперь без моей помощи.
Виктор схватил телефон.
— Мама, это правда? Ты знала, что Ева тебе помогает?
Молчание. Потом голос стал жёстче, холоднее.
— Знала. И что с того? Она прилично зарабатывает, могла бы и больше. А ты вообще, позволил жене себя выгнать?
— Я не позволил, я просто...
— Ты стоишь и слушаешь, как она тебя унижает! Ты должен был взять ситуацию под контроль, а не распускать нюни!
— Мама, мне некуда идти. Можно я к тебе приеду?
Короткая пауза. Голос стал ещё холоднее.
— Нет, Виктор. У меня ремонт, везде пыль и грязь, плюс мигрень замучила совсем. Не могу сейчас никого принимать. Разбирайся сам.
— Но мама...
— Я сказала — сам. Ты взрослый, а ведёшь себя как ребёнок. Не справляешься с женой — твои проблемы.
Гудки. Маргарита Павловна сбросила.
Виктор стоял с телефоном в руке, смотрел в экран. Губы дрожали. Он медленно опустил руку, посмотрел на Еву.
— Она меня...
— Бросила? Да. Потому что ты ей теперь бесполезен. Денег от меня не будет, значит, и ты ей не нужен.
Ева встала, подошла к вешалке, сняла его куртку. Протянула ему.
— Одевайся.
— Ева, погоди...
— Нет. Ты пришёл с требованием. Выдавать мне на проезд и обеды. Контролировать мой бюджет. Повторял слова матери, даже не включив мозги. А теперь иди.
— Куда мне идти?
— Снимешь комнату. К друзьям пойдёшь. Но здесь ты больше не живёшь.
Виктор медленно натянул куртку, застегнул молнию. Посмотрел на неё снизу вверх.
— Я не хотел так...
— Хотел. Просто думал, что я испугаюсь. Но я не такая.
Она открыла дверь, встала рядом. Виктор постоял, потом шагнул в коридор. Обернулся.
— Дай мне хотя бы шанс...
— Шанс у тебя был каждый день пять лет подряд. Ты им не воспользовался.
Ева закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал громко. Она прислонилась спиной к двери, медленно сползла на пол. Села прямо в коридоре, обхватила колени.
Тишина. Впервые за долгие годы — просто тишина. Без его сопения, телевизора, шагов. И в этой тишине не было страха. Была свобода.
Через три дня пришло сообщение от Виктора. Длинное, сбивчивое. Что понял, что был неправ, что мать его использовала. Что хочет вернуться, всё исправить, будет другим.
Ева прочитала. Положила телефон экраном вниз. Встала, подошла к окну. За стеклом шёл первый снег — мокрый, тяжёлый, прилипал к ветвям и сразу таял.
Она могла бы дать шанс. Могла бы поверить. Но она слишком хорошо знала, как это работает. Он вернётся, поживёт тихо месяц-другой, а потом начнётся снова. Может, не с карты. С чего-то другого. С претензии. С обиды. А потом опять придёт мать, нашепчет, и круг замкнётся.
Ева удалила сообщение.
В пятницу Маргарита Павловна позвонила сама. Голос натянуто-вежливый, почти заискивающий.
— Ева, давай по-человечески поговорим. Может, ты погорячилась? Виктор совсем потерянный сейчас, у знакомых на диване ночует. Может, простишь?
Ева смотрела на своё отражение в тёмном стекле. Спокойное лицо, ровный взгляд.
— Маргарита Павловна, вы звоните не за сына переживаете. Вы звоните, потому что денег больше нет.
— Как ты смеешь?!
— Смею, потому что поняла наконец: вы не семья. Вы бизнес-проект. И я больше не инвестор.
Ева положила трубку. Заблокировала номер. Потом заблокировала и Викторов.
Прошла неделя. Ева разбирала документы и наткнулась на старую фотографию — она и Виктор пять лет назад. Молодые, улыбающиеся. Он обнимает её, она смотрит в камеру с застенчивой радостью.
Ева долго смотрела на снимок. Потом аккуратно разорвала его пополам и выбросила. Не со злостью. Просто потому, что этой девушки больше нет.
Есть другая. Та, что умеет говорить нет. Та, что не боится тишины. Та, что больше не будет молчать ради чужого спокойствия.
Вечером она сидела у окна с чашкой чая, смотрела на огни города. Телефон молчал. Никто не спрашивал, где она, с кем, почему так поздно. Никто не требовал отчёта.
Ева улыбнулась. Просто так, без причины. Первый раз за очень долгое время.
И ей с собой — с этой новой собой — было хорошо.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!