– Ах вот я теперь как зачасти́ть к вам буду, – Людмила Сергеевна криво усмехнулась, в голосе сталь звякнула, – пенсионерам-то нынче дорога дальняя бесплатная. У вас же, чай, денег не вы́просишь, а пенсия моя – кот наплакал, сами знаете.
Она ехала в Москву, к дочери, душа пела, предвкушением сердце полнилось. Ни скрипучая полка, ни храпящий сосед не могли омрачить радости скорой встречи. Теперь-то она внуков хоть каждый месяц обнимет!
И вот, сидит она за их столом, за огромным лакированным островом, и слушает зятя.
– Людмила Сергеевна, да вы что, это же… Это попросту немыслимо!
Дмитрий откинулся на спинку своего вычурного стула. Господи, сколько он стоил – теща боялась даже прикинуть! Зять глядел на нее с видом крайнего изумления, будто она предложила в их хоромах приют для бездомных учредить.
– Каждый месяц? Серьезно? У нас тут, знаете ли, расписание, цейтнот, уик-энд расписан по минутам… Да и, положа руку на сердце, ваши визиты – это всегда испытание для всех.
Людмила поморщилась, взгляд метнула на дочь. Тридцать пять лет материнской любви, ночей без сна, последняя копейка на репетиторов – и вот тебе, кукиш с маслом. Сидит она перед ним, перед этим напыщенным индюком в сорочке от кутюр. На Катю смотрит, на кровиночку, которая с таким усердием в маникюр свой вглядывается, будто там формула счастливой жизни начертана.
– Мам, ну пойми нас правильно, – Катя наконец-то глаза подняла, а в них – виноватая решимость. Людмила сразу смекнула: дочь на стороне мужа, испокон веков там была и останется. – Мы очень рады тебе, правда. Но каждый месяц – это перебор. У детей секции, подготовка к ЕГЭ, у нас с Димой работа, планы…
– Планы, – эхом повторила Людмила. – А у меня, значит, их быть не может? Только век коротать в своей берлоге и ждать, когда вы соизволите внуков показать?
Дмитрий демонстративно закатил глаза – жест настолько нескрываемый, что Людмила аж вспыхнула от обиды.
– Людмила Сергеевна, не надо так драматизировать. Никто вас не прогоняет. Просто есть определенные… границы. Вы же сами понимаете, когда вы приезжаете, весь наш уклад летит в тартарары. Дети возбуждаются до предела. Вы им потакаете во всем, что мы запрещаем, готовите эти ваши котлеты в сметанной заливке, у Маши потом живот крутит… А вам хоть кол на голове теши, как и всегда.
— С моих котлет?! — Кровь бросилась в лицо Людмиле, словно кто-то плеснул ей в щеки кипятком. — Тридцать пять лет кормила Катьку этими котлетами, выросла вон какая, кобыла здоровая! И вдруг они вредные стали?
— Мам, ну не начинай, — Катя тряхнула головой, словно отгоняла назойливую муху от лица. — Мы просто предлагаем видеться реже. Раз в квартал, например. Это же нормально?
Людмила смотрела на дочь, на её безупречную укладку, на ноготки хищного маникюра, на платье, за которое можно месяц жить, и ком подкатывал к горлу.
— Знаешь что, Катерина, — Людмила поднялась, стул взвыл, царапая паркет. — Я тебе жизнь отдала. Всю до капли! После развода замуж звали, Николай, помнишь? А я отказалась, как же, Катюше отчим не нужен! На двух работах вкалывала, чтобы ты с репетиторами занималась. Последнюю копейку отдала, когда вы ипотеку брали!
— Я не просила! — Катя тоже вскочила, и теперь они стояли друг напротив друга, словно гладиаторы на арене. — Ты сама решала! Отказалась от Николая, пахала как вол, деньги пихала! А теперь что, медаль за самопожертвование ждёшь? Чтобы я до конца дней чувствовала себя должницей?
— Да не медаль мне нужна! Я просто внуков хочу видеть! Это что, преступление?
— Когда это превращается в маниакальное преследование — да! — выпалил Дмитрий. — Вы не даете нам дышать! Обрываете телефон, заваливаете советами, критикуете каждый шаг! Катя из-за вас ночами не спит!
Людмилу Сергеевну качнуло, словно от удара в грудь. Катя рухнула на стул и закрыла лицо ладонями.
— Мам, я не хотела… Дима, ты чего?!
— Она должна знать правду, — отрезал зять. — Людмила Сергеевна, вы душите. Своей слепой любовью, своей навязчивой заботой, своим удушающим вниманием вы всех достали. И пока вы этого не поймете…
Людмила не дослушала. Развернулась и побрела в комнату, которую ей выделили, бывший кабинет Дмитрия, как он не упускал случая напомнить. В дверь тихо постучали.
– Мам, ну открой же, не сходи с ума!
Но в ответ – лишь тишина. Собрав наспех вещи, накинув старое пальто, Людмила вышла, оставив Катю стоять в коридоре – растрепанную, с дорожками туши на щеках.
– Ты куда? Мам, погоди, давай поговорим по-человечески!
– Все кончено, – Людмила отвернулась, чтобы не видеть молящий взгляд дочери. – Я вас душа? Отлично. Больше не буду.
Следующие три дня она провела в убогой гостинице на задворках Москвы. Деньги утекали сквозь пальцы, словно вода, алчная столица пожирала их, не насыщаясь. Звонки старым знакомым – все тщетно, у каждого своя ноша. Бессонные ночи, терзания: неужели это финал? Неужели все жертвы, вся жизнь – прахом? И Катя права, отворачиваясь навсегда?
На четвертый день отчаяние нашептало безумный план. Она знала распорядок наизусть: в два часа старший Ваня вылетает из школы, в три – младшая Маша, румяная, как спелое яблочко, выходит из подготовительной группы.
Людмила, кутая лицо в шарф, словно прячась от самой себя, стояла у школьных ворот, высматривая внуков.
– Баба Люда! – Ваня, увидев ее, сорвался с места, как выпущенная стрела. – Ты здесь чего? А мама знает?
– Это сюрприз, – прошептала Людмила, прижимая его к себе, вдыхая родной запах детства. – Пойдем Машку заберем и в кафе? Отметим встречу?
Маша была настороженнее, в ней всегда чувствовалась отцовская порода – эта маленькая недоверчивая принцесса с пронзительным взглядом. Но волшебство мороженого и новой куклы растопило лед. Они сидели в кафе, Людмила не сводила глаз с внуков, наблюдая, как они уплетают румяные блинчики, и думала: вот оно, счастье. Мимолетное, украденное, но все же счастье.
Катя влетела вихрем, словно буря, сметая все на своем пути. Лицо – белее полотна, глаза – два безумных огонька, мечущихся в поисках выхода. Она вцепилась в детские руки, как утопающий за соломинку.
– Как ты посмела?! Как ты осмелилась увести их без моего ведома?! Ты в своем уме вообще?!
– Катя, тише, здесь люди… – робко прозвучал голос Людмилы.
– Пусть смотрят! – Катин голос сорвался в крик, и Маша заплакала, захлебываясь слезами. – Ты украла моих детей! Ты представляешь, что я пережила?! Я чуть полицию не вызвала!
– Они мои внуки! – в голосе Людмилы зазвенела сталь. – Я имею право их видеть!
– Не имеешь! – Катя дернула Ваню за руку с такой яростью, что мальчик вскрикнул от боли. – После того что ты сделала – точно не имеешь!
К ним уже спешили двое охранников, словно предвестники неминуемой катастрофы. Людмила пошатнулась, чувствуя, как земля предательски ускользает из-под ног.
– Катя, доченька, ну прости…
– Нет, – Катя смотрела на мать взглядом, полным ледяного отчуждения. – Мама, пока ты не научишься уважать наш выбор, не приезжай. Никогда. Мне необходимо оградить свою семью. Даже от тебя.
И, словно под бременем тяжкой ноши, Катя повлекла за собой рыдающих детей, их маленькие фигурки исчезали вдали. Ваня обернулся, и в его глазах Людмила увидела такую бездну ужаса и непонимания, что ноги подкосились, и она осела на стул. Все рухнуло. Конец.
В своей провинциальной двушке, в тисках удушающей пустоты, Людмила невидящим взглядом смотрела на бесплатный билет. Горькая ирония судьбы – теперь она вольна ездить хоть каждый день. Но дорога обрывалась в никуда.
Спустя неделю телефон взорвался сухим, казенным сообщением от Кати. Извинения за резкость, но условия остаются прежними: встречи лишь по согласованию, не чаще раза в квартал, и никаких сюрпризов.
Людмила не ответила. В глубине души роились сомнения, разъедающие сердце: где правда, где ложь? Была ли она права, или дочь права в своей отчаянной попытке защитить свой мир?