Вторая часть здесь: https://dzen.ru/a/aSWxKRA9Dy3cEcYs?share_to=link
Громила, не проявляя никаких эмоций, схватил Попова правой рукой за горло и равнодушно принялся сжимать свою клешню.
– Валера, стоп! Это близкий мой! – услышал Серёга крик Разумова, появившегося из ниоткуда. – Убери от него свои руки.
– Василич, ты как здесь? – удивлённо спросил Кореец и отпустил Сергея.
– Говорю же, близкий мой! – ответил Василич и, обращаясь к Попову, продолжил: – Ну, а ты, Серёжа, зачем обострил ситуацию? Ведь можно же было договориться, не всегда получается решить кулаками.
Серёга сопел, заново прокручивая в голове произошедшую стычку.
– Раз близкий, тогда ладно, – примирительно сказал здоровяк, – пошли, Василич, присядем, только мне угостить тебя нечем: твой парнишка так запустил Боруна в небо, что пиво сразу закончилось.
– Пиво мы найдём, вот оно, – улыбнулся Разумов, показав рукой на канистру, – Наливай, Серёга!
– И нам налейте, – прогнусавил Плохиш.
Тёплая троица уже очухалась и с вожделением смотрела на пластиковую ёмкость.
– Валите отсюда! – Кореец протянул Плохишу скомканную трёшку. – Не видите, я с близкими общаюсь.
Обрадованные Львёнок, Борун и Плохиш, схватив трёхрублёвку, потянулись в сторону винного магазина зализывать раны.
– Ты как с ними оказался? – спросил Василич.
– Да так, от скуки, не обращай внимания, – ответил великан.
Сидя на тёплом майском солнышке и потягивая янтарный напиток, Кореец поведал Сергею свою историю.
Сын интеллигентных родителей худощавый юноша Валера Колокольцев по окончании музыкального училища был распределен в один из городов нефтяников, расположенный в Казахской ССР. В городе жила куча богатого люда, желающая приобщить своих чад к искусству. И денег для этого не щадила. Обладая идеальным музыкальным слухом, Валера стал подрабатывать настройщиком фортепьяно. Он брал за настройку одного пианино 25 рублей. Так, не особо утруждая себя и настраивая по одному инструменту в день, через непродолжительное время он стал обладателем модного импортного гардероба и начал коротать вечера в ресторанах, почувствовав себя хозяином жизни.
Весёлые, разгульные дни быстро текли, как терпкое вино, превращаясь в месяцы. Однажды в кабаке, оказавшись в эпицентре какого-то пьяного скандала, Валера Колокольцев ударил незнакомого молодого хлыща – сына первого секретаря горкома партии – и уже рано утром юноша ехал в милицейском воронке в следственный изолятор. Скорый суд – и здравствуйте два года колонии.
На зоне царил беспредел, заправляли всем азиаты.
Однажды Валера увидел на тумбочке своего соседа роман Жюля Верна «Дети капитана Гранта». Механически взял его в руки и начал листать, скользя взглядом по знакомым с детства строчкам. Когда вернулся хозяин, он аккуратно положил книгу на место. Сосед, заметив это, тут же схватил книгу, пролистнул её и спросил:
– Здесь тысяча рублей лежала. Ты зачем взял? Верни!
– Какие деньги, откуда? – опешил Колокольцев. – Не было здесь ничего, Бактияр.
– Ты чё не понял? Ты книгу брал? Брал. Я там тысячу рублей прятал. Верни.
– Да не брал я никаких денег.
– Пойдем к Абаю, он нас рассудит.
В отгороженной от всего барака комнатке на ковре возле небольшого столика со спиленными ножками сидел бригадир отряда Абай. Лет сорока, толстый, он ел шашлык из баранины, запивая крепким чаем из пиалы. По толстым, откормленным щекам стекал бараний жир. У живущего впроголодь худенького Колокольцева, увидевшего эту картину, предательски заныло в животе.
– Чё, какой вопрос? – недовольно спросил Абай, вытирая рукой жир со щёк.
– Абай-аке, этот русский взял у меня тысячу рублей, – почтительно приложив руки к груди и согнув тело в небольшом поклоне, начал Бактияр, – и не отдаёт.
– Так, интересно. Ну а ты, что на это скажешь? – с весёлым злорадством спросил бригадир. Было понятно, что такую штуку он проделывает не в первый раз.
– Я взял лишь посмотреть книгу, денег никаких там не было, – честно ответил Валерий.
– А зачем же ты брал чужое? – Абай продолжал улыбаться. – У меня нет оснований не доверять словам уважаемого Бактияра. Сроку тебе неделя. Не вернёшь деньги, поставим на ножи. А для того чтобы ты не сомневался в наших намерениях … Кажым, Иляс, – громко крикнул он, и в комнату вошли два здоровых парня. – Объясните русскому что к чему, но не калечить.
Быки схватили Колокольцева, вытащили из комнаты в общее помещение барака и принялись избивать ногами.
Прошло пять дней, а вопрос, где взять денег, оставался для Валеры неразрешимой загадкой. Можно было связаться каким-нибудь образом с престарелыми родителями, но тысяча рублей была для них астрономической суммой. Друзей на воле, с которыми он так весело проводил время в дорогих ресторанах, после осуждения не осталось. Помощи ждать было неоткуда.
Вечером по бараку шёл начальник отряда лейтенант внутренних войск Лиходеев. Он был молод, худощав, подслеповат и из-за недавнего начала службы не имел какого-либо авторитета среди зеков. Чтобы повысить свою значимость, он придирался к своим подопечным по мелочам. Проходя мимо кровати Колокольцева, он увидел небольшую морщину на, казалось бы, идеально заправленном одеяле.
– Чья кровать? – строго спросил он.
Валера ответил.
– Выговор!
Зек опешил. Наложение дисциплинарного взыскания на осужденного влекло за собой ряд неблагоприятных последствий, осложняющих и так несладкую арестантскую жизнь. Вдруг Колокольцева осенила внезапная идея, он осознал, что этот нескладный Лиходеев – его шанс вывернуться сейчас из непростой истории с Бактияром и Абаем или хотя бы оттянуть время. Он приблизился к лейтенанту и неумело ударил кулаком по лицу. Начальник отряда пошатнулся, но выстоял, затем, круто развернувшись на каблуках, быстрым шагом вышел из барака.
Через минуту в помещение ворвались пятеро солдат, которые принялись избивать Валеру ногами, обутыми в кирзовые сапоги, и деревянными палками.
Избитого до полусмерти Колокольцева отнесли на носилках в бур (барак усиленного режима) и бросили на бетонный пол. Семь суток Валера валялся на ледяном полу, мочился под себя кровью и лишь на восьмой день смог немного пожевать корочку заплесневевшего хлеба. Здесь, в буре, он был недосягаем для Абая и его приспешников. Но пятнадцать суток, назначенных ему начальником лагеря, истекали, и возращение в лагерь с обязательным разговором с бригадиром-вымогателем и его торпедами было неизбежным.
Утром довольный конвоир открыл камеру и крикнул:
– Выходи, руки за спину, тебя твои приятели заждались уже. Весёлый вечерок у тебя сегодня намечается.
Узник вышел и, когда солдатик начал закрывать дверь, развернулся и со всего маху влепил ему пощёчину. После чего спокойно заново вошёл в ставший ему родным каменный мешок. Налетевшие на подмогу конвоиру солдаты били заключённого с удвоенной силой, нанося страшные удары по печени, почкам, сердцу, рёбрам и позвоночнику.
Изувеченный, с переломанными рёбрами и чёрным от кровоподтёков телом Валера очнулся от шёпота:
– Глотни бульончику, братишка! Тебе шесть месяцев ПКТ дали (ПКТ – помещение камерного типа). Здесь, чтобы выжить, силы нужны. Тебя братва с зоны собачатиной подогрела.
Колокольцев с трудом открыл заплывшие веки и увидел зека, одетого в чёрную робу, держащего в руке алюминиевую закопчённую кружку. Послушавшись совета, Валера глотнул тёплую густую жирную жидкость. Вкус был мясным, с непонятным запахом. И силы покинули его.
…Дней через двадцать Валерий смог самостоятельно дойти до небольшого металлического бачка-параши и облегчиться. Как оказалось, с ним в камере сидело ещё трое.
– А ты молодец, – сказал зек лет сорока, улыбаясь прогнившими до костышей зубами, – на тебе всё как на собаке заживает.
– Это из-за собачатины, наверное, – поддержал его второй арестант. – Наш Валерий, будто кореец её употребляет.
– Точно, Кореец. Вот и погремуха для молодого нашлась.
Через некоторое время Колокольцев начал делать физические упражнения. А опытные зеки принялись за его воспитание: как держать себя, что говорить, как поступать в той или иной ситуации.
От занятий спортом худосочный Валерий раздался в плечах, заматерел, и спустя полгода в зону поднялся грозный Кореец. Через день после выхода Корейца из пкт предприимчивые Абай и Бактияр один за другим по какому-то невероятному совпадению, неосторожно поранили сами себя металлическими десятимиллиметровыми в диаметре штырями и без шума переселились на лагерное кладбище.
Вечером Серёга, прощаясь с Василичем, сказал:
– Ну и крутой же этот Кореец!
– Ты, Серёжа, не понял. Это история про то, как тюрьма уничтожила простого доброго паренька Валеру Колокольцева, родив вместо него вот такого «корейца». И это ужасно, ведь нашей стране, если она хочет быть культурной и по-настоящему сильной, нужны колокольцевы с чуткой душой и добрым сердцем, читающие Жюля Верна, и, может быть, даже с идеальным музыкальным слухом. А я, между прочим, с Валеркой в одном дворе в Тольятти жил.
Слова Разумова обожгли Сергея. Он всю ночь не спал, крутился в постели, пытался читать какую-то художественную книгу, но не мог. А в восемь утра он уже стучался в обитую дермантином дверь.
– Ты чего, Серёга, случилось что? – спросил заспанный Разумов. Из одежды на нём были только семейные трусы.
– Я это, Василич… – Попов, волнуясь, комкал слова, – на юридический хочу поступить.
Виктор Васильевич крепко выругался, чего прежде за ним не наблюдалось. Потом взял себя в руки, выдохнул и произнёс:
– Впервые за долгое время я решил выспаться, но где уж здесь. Давай, проходи на кухню, рассказывай.
– На юриста хочу выучиться, – Сергей всё ещё не успокоился, – помоги, Василич.
– Т-а-а-к. Интересно. И когда вдруг тебе пришла в голову такая оригинальная идея? Ты же в авиационный институт у нас поступаешь? Я договорился, тебя берут.
Действительно, Сергея как сына офицера, погибшего при исполнении воинского долга, принимали в институт вне конкурса. По протекции Виктора Васильевича его брали на престижную «Радиотехнику». Оставались формальности: сдать выпускные экзамены в школе, отвезти аттестат в вуз и сходить на собеседование.
В коридоре послышались лёгкие шлепки босых ног по полу, и через мгновение показалась очаровательная женщина лет тридцати пяти. На её узких плечах небрежно болталась незастёгнутая рубашка Василича. Она грациозно подняла правую руку до уровня плеча и задержала её на дверном проёме, отчего края рубашки разошлись в стороны, обнажая небольшую грудь с тёмными тугими сосками и соблазнительный русоволосый треугольник.
Юноша, глядя на красавицу, смутился, а она, довольная произведённым эффектом, произнесла игриво:
– Витя, у нас гость? Может быть, мне угостить молодого человека кофе?
– Инесса, обожди, пожалуйста, в комнате. У меня с другом разговор серьёзный, – ответил Василич и прикрыл дверь.
– Итак, продолжим…
– Не желаю я, чтобы невинные люди в тюрьмах сидели. Несправедливо это. Нельзя так, – твёрдо сказал парень.
– А-а-а! Ты вон о чём. Ты Валеру Колокольцева пожалел. Так знай: право и справедливость не всегда лежат в одной плоскости, но наказания без вины не бывает. Конечно, оно не всегда соразмерно содеянному, но всё же. А этому Валере не надо было шальные деньги в разные стороны разбрасывать да по кабакам шляться, лучше бы кооперативную квартиру купил и родителям помогал.
– Василич, я всё обдумал, Мой выбор. Если можешь, помоги.
– Да ты даже не понимаешь, насколько юриспруденция тернистый путь. Сколько там разных нюансов и поворотов. Чем тебе радиотехника плоха? И, кроме того, на юрфак ещё надо постараться поступить, там твоя справка члена семьи военнослужащего не прокатит. Я даже не представляю, с кем разговаривать по этому поводу.
Разумов замолчал. Затем достал из холодильника свиную грудинку и четыре яйца. Налил из крана в чайник воды. Поставил его на газ и принялся колдовать над аппетитной глазуньей.
– Ладно, – сказал он, – давай попробуем. Сейчас подкрепимся и рванём в город.
Два часа спустя они мчались на мотоцикле по самарским улицам. Несмотря на плотный автомобильный поток, Разумов вёл «Яву» в своей манере, глядя не на дорогу, а куда-то вбок, сканируя обстановку левым ухом. Они целый день мотались по районным администрациям, общественным объединениям воинов-афганцев и государственным учреждениям.
На втором курсе Попов начал подрабатывать помощником адвоката. А на третьем уже самостоятельно консультировал доморощенных предпринимателей по финансовому праву. На днях он оспорил в арбитраже акт налоговой проверки на крупную сумму, купил на полученный гонорар дорогой костюм, которым очень гордился, и теперь сидел в каптёрке городского дома культуры и убеждал Разумова, недавно перенесшего инсульт, не выходить на сцену.
– Люди пришли, неудобно, – возражал Виктор Васильевич. – Ладно, Серёжа, у меня перед выходом есть ещё пара минут, и я хочу их потратить вот на что… Я виноват перед тобой, о чём давно хотел рассказать, но всё как-то не было момента. Я боялся, что ты можешь меня неправильно понять, слушай…
10 апреля 1982 года мы сопровождали из Джелалабада в Асадабад через узкое горное Кунарское ущелье большую колонну. состоящую из тридцати единиц техники. Возглавлял колонну сам начальник полковой разведки майор Попов Владимир Сергеевич. Твой отец, Серёжа! В авангарде бронегруппы шёл командирский БМП. Следом за ними катились армейский тентованный «Урал» с солдатиками и топливозаправщик с соляркой. За заправщиком следовала моя БМП, призванная обеспечить огневую поддержку. Далее шли «Зилы» с кунгами и шестьдесят шестые «газоны». Через каждые четыре грузовика для отражения возможной атаки ехали БТР с сидящими на броне бойцами. Завершала конвой ещё одна БМП. Впереди нашей колонны пронеслись два вертолёта, проверяя дорогу на предмет возможных засад. Проводку колонны осложнял горный рельеф. Дорога, вырубленная в скальном грунте, во многих местах была шириной не более трёх-четырёх метров. С правой стороны был глубокий обрыв, на дне которого шумел бурный поток реки Кунар.
Казалось, что всё спокойно, но вдруг пыльные столбы взрывов встали на пути командирского БМП – это сработал фугасный заряд, заложенный в землю. Затем душманы ударили по машине из гранотомётов. БМП, объятое пламенем, вздрогнула. Было видно, что кузов бронемашины замят от удара. Машина дёрнулась вперёд, но левая гусеница лязгнула и слетела с катков. БМП замерла, остановив движение колонны. Со всех сторон затрещали выстрелы – это заработали башенные пушки наших БТРов. На дороге взметнулись клубы дыма и пламени. Душманы принялись расстреливать вставшую колонну, как в тире. Вот загорелся стоящий передо мной автозаправщик. Тут же что-то громко ухнуло, тентованный «Урал» качнулся на рессорах, и его водительская кабина подлетела в воздух. Повсюду запахло гарью, всё заволокло копотью от загоревшейся соляры.
– Второй, слышишь меня? – зашипел в моём наушнике голос майора Попова. – Как обстановка?
Я доложил, что подбиты топливозаправщик и «Урал», остальные машины пока целы.
– Сдвигай своей БМП подбитые машины в обрыв, расчищай дорогу, возобновляй движение колонны, иначе нам все здесь конец. Басмачи где-то раздобыли лёгкие японские пушки-безоткатки и теперь лупят по нам.
– Но в «Урале» же люди, возможно, там кто-то жив? – удивился я.
– Тарань, говорю, не раздумывай, всю колонну здесь положим.
Мехвод по моему приказанию под градом выстрелов, сдвинул горящий топливозаправщик и «Урал» в пропасть. Разлитое, недогоревшее топливо запылало огненной рекой.
Впереди на нашем пути стояла бездвижная командирская БМП.
– Толкай теперь мою коробочку, – прозвучал твёрдый голос майора.
– Володя, да ты что?
– В моей машине все «двухсотые». Я зажат между сиденьями, и мне не выбраться. Завтра-послезавтра сюда придёт зачистка, все наши трупы подберёт. Прощай, Витя!
Мы сдвинули командирское БМП, освобождая дорогу, и колонна, огрызаясь, вырвалась из засады.
Серёга сидел, пораженный услышанным.
– Колонну я тогда довёл до Асадабада, – Разумов опустил правую руку в карман своего пиджака, а затем протянул разжатую ладонь к Сергею. На ней лежала покрытая рубиново-красной эмалью пятиконечная звезда.
– Возьми, Серёга, он твой!
– Спасибо, – ответил Попов, сжимая со злостью кулаки. – У меня уже есть один.
Виктор Васильевич виновато улыбнулся, встал со стула и, взяв гитару, направился на сцену.
Зал встретил своего кумира овациями. Разумов слегка прошёлся по струнам, проверяя настройку. Затем заиграл замысловатым перебором тихую мелодию и запел о любви солдата к своей девушке. Чистый бархатный голос заструился волнами по залу, превращаясь в созидательную энергию. Его жизненная сила мягким теплом проникала в тела слушателей, растворялась в них. Многие женщины закрыли глаза от удовольствия, каждая клеточка их организма вошла в резонанс с колебаниями звука, излучая сладкую истому.
Сергей наблюдал за занавесом. Сейчас в его голове бились тяжёлые мысли. С одной стороны, он был страшно зол на Разумова, считая его виновным в смерти отца. С другой – Серёга понимал, что Виктор Васильевич не мог нарушить приказ. Кроме того, его резало страшное осознание того, сколько этот мужик вложил в него, сколько потратил жизненных сил.
В конце третьей песни Разумова нехорошо качнуло в сторону. Но он справился и устоял на ногах.
Зрители, восторгаясь исполнителем, встали со своих мест и аплодировали.
– Браво! – кричали они. – Ещё, ещё, просим!
– Василич, уходи со сцены, – зашептал Серёга. – Уходи!
Разумов немного отпил воды из стаканчика, стоящего на столике. Затем подошёл к микрофону и произнёс:
– В завершение своего выступления я хотел бы показать вам одну песню. Именно показать, а не спеть, так говорил её автор – Владимир Семёнович Высоцкий!
Он ударил по струнам гитары несколько вступительных аккордов и запел:
– Мне этот бой не забыть нипочём —
Смертью пропитан воздух,
А с небосклона бесшумным дождём
Падали звёзды.
Вот снова упала — и я загадал:
Выйти живым из боя…
Казалось, зал перестал дышать, а Василич всё пел своим бархатным голосом:
– Нам говорили: «Нужна высота!»
И «Не жалеть патроны!»
Вон покатилась вторая звезда —
Вам на погоны…
Разумов закачался и перестал играть, но как-то нашёл в себе силы сохранить равновесие и продолжил:
– Я бы Звезду эту сыну отдал,
Просто на память…
Виктор Василич выронил гитару и упал на пол. Серёга рванул к нему из-за кулис.
– Василич, Василич, – тормошил Серёга Разумова. – Прости меня, Василич, прости.
– Это ты прости меня, Серёжа, – Виктор Василич сильно сжал ладонь Попова.
Толпа ринулась на сцену, желая оказать помощь.
– Врача, скорее врача! – кричали … – Откройте окна!
Серёгу оттеснили от Василича в сторону. Он стоял сиротливый, не в силах как-то повлиять на ситуацию. Снова в его душе возникло нестерпимое чувство тоски и жгучего одиночества, такого же, какое он испытывал в детстве. Что-то острое больно кололо в правой ладони. Он разжал её: там лежал орден Красной Звезды, покрытый рубиново-красной эмалью, с красноармейцем, помещенным в середину.