Владимир последним выключал свет в офисе — как всегда. Привычка начальника отдела: проверить, все ли ушли, закрыть окна, сдать ключи сонному охраннику. За окном январская Москва превратилась в ледяную пустыню — минус двадцать два, обещали синоптики. Он поднял воротник пальто и шагнул на парковку.
Тойота не завелась. Даже не попыталась — просто щёлкнула замком и затихла, как будто издевалась. Владимир выругался, ударил ладонью по рулю. Индикатор топлива светился красным нулём. Идиот. Забыл заправиться утром, когда Лариса напомнила. «Успею вечером», — соврал себе тогда.
Такси? Приложение показало ожидание полчаса и цену, как за перелёт в Сочи. Метро закрыто на ремонт ветки. Оставался один вариант — четыре километра пешком через спящие дворы и пустые проспекты.
Он шёл быстро, почти бежал. Лёгкие обжигал морозный воздух, пальцы в перчатках немели, а в голове крутилась одна мысль: Даник опять заболел. Сегодня утром сын кашлял — такой сухой, лающий кашель, от которого у Владимира сжималось сердце. Четыре года пацану, а болеет каждый месяц. Астма, сказали врачи. Наблюдайте, избегайте стрессов.
Телефон завибрировал — Лариса. Он не стал отвечать. Знал, что услышит: «Где тебя носит? Я не могла выйти за лекарствами!» Её голос в последние месяцы звучал как наждачная бумага — стирал, царапал, не оставлял живого места.
Когда Владимир наконец открыл дверь квартиры, в прихожей пахло валерьянкой и детским сиропом.
— Два часа, Володя, — Лариса стояла у кухни, скрестив руки на груди. — Два чёртовых часа я не могла выйти из дома. Даник задыхается, а у меня нет лекарства.
— Машина не завелась, — выдохнул он, стягивая шарф. — Я пешком шёл.
— Опять отмазки.
Её взгляд был холоднее мороза за окном.
Владимир даже не разделся — развернулся и вышел обратно в подъезд. Спорить с Ларисой сейчас было бесполезно. Да и правда — Данику нужны лекарства, а не их взаимные упрёки.
Круглосуточная аптека светилась зелёным крестом в двух кварталах. Внутри было пусто и пахло антисептиком. За прилавком дремала девушка лет двадцати пяти, уткнувшись в телефон. Подняла глаза — карие, усталые, но неожиданно добрые.
— Вам помочь?
Владимир протянул скомканный листок с названием. Девушка посмотрела, нахмурилась:
— Этого нет. Могу предложить аналог, действие то же самое.
— У сына аллергия, — Владимир почувствовал, как к горлу подкатывает комок. — Врач сказал строго это. Больше ничего нельзя.
Девушка задумалась, покусывая губу. Потом исчезла в подсобке. Владимир слышал, как она что-то переставляет, открывает ящики. Минут через пять она вернулась с упаковкой:
— Нашла в запасах заведующей. Она иногда откладывает редкие препараты. Только между нами, ладно?
Владимир почувствовал, как напряжение отпускает плечи:
— Спасибо вам огромное. Вы... вы не представляете, как вы меня сейчас выручили.
— У самой племянник с астмой, — улыбнулась она. — Понимаю.
На бейджике было написано «Наташа». Владимир запомнил это имя — не каждый день встречаешь людей, готовых помочь просто так, без расчёта. Не как Лариса, которая последние полгода вела невидимую бухгалтерию их отношений: ты не сделал, ты забыл, ты опоздал.
Когда он вернулся домой, в квартире горел только ночник в детской. Даник лежал, тяжело дыша, прижимая к груди плюшевого медведя. Лариса сидела рядом, гладила сына по голове.
— Наконец-то, — бросила она, не оборачиваясь. — Давай сюда.
Владимир дал сыну лекарство, посидел рядом, пока дыхание не выровнялось. Даник сжал его палец своей маленькой ладошкой:
— Пап, ты не уходи...
— Никуда не ухожу, чемпион.
Но Лариса уже ушла на кухню, хлопнув дверью.
Прошла неделя. Даник пошёл на поправку, а Владимир никак не мог выкинуть из головы ту девушку из аптеки. Не в романтическом смысле — просто её участие так контрастировало с холодностью Ларисы, что он решил хотя бы поблагодарить нормально. Купить коробку конфет, сказать спасибо.
В пятницу вечером он снова зашёл в аптеку. За прилавком стояла другая женщина — полная, с недовольным лицом.
— Наташа? — переспросила она. — Уволилась. Заведующая застукала, что она лекарства из резерва раздаёт направо и налево. Вот так вот.
У Владимира ёкнуло сердце. Из-за него? Из-за того лекарства для Даника?
— А где я могу её найти? Мне нужно... поблагодарить.
Женщина скептически глянула:
— Адреса не даём. Конфиденциальность.
Владимир достал коробку «Рафаэлло» и положил на прилавок:
— Пожалуйста. Это важно.
Женщина — её бейджик гласил «Наталья Ивановна» — смерила его взглядом, взяла конфеты и нацарапала адрес на бумажке.
Наташа жила на окраине, в старой хрущёвке. Владимир ехал на метро почти час, представляя, как она каждый день тащится на работу и обратно. Ради копеечной зарплаты аптекаря. И ещё помогает незнакомым людям, рискуя этой работой.
Дверь открылась со второго звонка. Наташа стояла в домашнем свитере, с удивлением:
— Вы? Как вы меня нашли?
— Узнал, что вас уволили. Из-за меня, да? — Владимир протянул пакет с конфетами и цветами. — Прошу прощения. Я не хотел, чтобы у вас были проблемы.
Она улыбнулась — той же доброй, усталой улыбкой:
— Проходите, на лестнице холодно. Чай будете?
Квартира была маленькой, но уютной. Книги на полках, живые цветы на подоконнике, запах свежей выпечки. Так не пахло в его доме уже года два. У них пахло лекарствами, недосказанностью и чужими одеколонами на Ларисином пальто.
Владимир сидел на маленькой кухне Наташи, пил горячий чай с лимоном и чувствовал себя странно — спокойно. Они говорили о простых вещах: о погоде, о городе, о том, как тяжело найти нормальную работу. Наташа рассказала, что ищет новое место, но пока перебивается фрилансом — переводит медицинские статьи.
— У вас семья? — спросила она, кивнув на обручальное кольцо.
— Да. Жена, сын четырёх лет, — Владимир сглотнул. — Даник, тот мальчик, для которого лекарство было. Он... особенный. Болеет часто.
— Понимаю, — Наташа налила ему ещё чаю. — Это тяжело. Для всей семьи.
Владимир хотел сказать, что тяжелее всего — жить с человеком, который смотрит на тебя как на помеху. Что Лариса последние месяцы будто стала другой — раздражённой, отстранённой, всегда недовольной. Что она поздно возвращается домой, что от неё пахнет чужим парфюмом.
Но он промолчал. Не стал вываливать свои проблемы на незнакомую девушку, которая и так из-за него осталась без работы.
Когда Владимир вышел из подъезда, было уже темно. Он шёл к метро, размышляя о том, как несправедлива жизнь — Наташа осталась без работы за доброту, а он возвращается домой к жене, которая...
Он остановился как вкопанный.
Под фонарём, в пятидесяти метрах от их подъезда, стояла Лариса. Она была в своей бежевой дублёнке, которую он ей подарил на прошлый Новый год. Рядом с ней — мужчина в тёмном пуховике. Они стояли близко, слишком близко. Мужчина наклонился, что-то прошептал ей на ухо, и Лариса рассмеялась — так, как не смеялась с Владимиром уже год.
Потом мужчина поцеловал её. Долго, уверенно, как будто имел на это право.
Владимир стоял в тени дерева и не мог пошевелиться. Сердце билось где-то в горле, в ушах шумело. Он видел, как они обнялись на прощание, как мужчина сел в чёрный внедорожник, как Лариса достала телефон и пошла к подъезду.
К их подъезду.
Владимир вошёл в квартиру через десять минут после Ларисы. Специально выждал, давая ей время снять маску благополучной жены. Она стояла у зеркала в прихожей, поправляла волосы, и вздрогнула, когда услышала, как открылась дверь.
— Ты где был? — её голос дрогнул. — Я звонила.
— Гулял, — Владимир повесил куртку, не глядя на неё. — Подумать хотел.
— О чём?
Он повернулся. Посмотрел ей в глаза — те самые карие глаза, в которые влюбился семь лет назад. Сейчас в них читалась паника.
— О том, сколько ещё ты собираешься врать мне в лицо.
Лариса побледнела:
— Я не понимаю, о чём ты...
— Чёрный внедорожник. Поцелуй под фонарём. Понимаешь теперь?
Тишина была оглушительной. Где-то капал кран в ванной. За стеной соседи смотрели телевизор.
— Володя, я...
— Как давно? — его голос был на удивление спокойным. — Месяц? Два? Полгода?
Лариса опустила глаза:
— С осени. Он... он мне помогал. Когда Даник лежал в больнице, а тебя не было рядом. Ты работал по двенадцать часов, ты не замечал, что я схожу с ума от страха...
— Так это моя вина? — Владимир почувствовал, как внутри поднимается ярость. — Я работал, чтобы платить за его лечение! За врачей, за лекарства, за всё! А ты...
— Не кричи! — Лариса испуганно покосилась на детскую. — Даник спит.
Владимир сжал кулаки. Хотел кричать, хотел разнести эту квартиру, хотел, чтобы она почувствовала хоть каплю той боли, что разрывала его изнутри. Но Даник...
Он глубоко вдохнул:
— Собирай вещи.
— Что?
— Собирай. Вещи. Уходи к своему... помощнику.
— Володя, постой, давай поговорим...
Из детской донёсся кашель. Сухой, лающий — тот самый, от которого у Владимира холодело внутри. Потом — хрип, свист, попытка вдохнуть.
Они бросились одновременно. Даник сидел на кровати, хватал ртом воздух, глаза расширены от страха. Приступ. Владимир схватил ингалятор, Лариса прижала сына к себе:
— Дыши, солнышко, дыши...
Владимир набрал «03». Руки тряслись.
Скорая приехала через пятнадцать минут — самых долгих пятнадцати минут в жизни Владимира. Даник дышал в ингалятор, всхлипывал, цеплялся за мамину руку. Лариса качала его, шептала что-то успокаивающее, и слёзы текли по её лицу, размазывая тушь.
Врачи осмотрели мальчика, сделали укол, посоветовали завтра показаться пульмонологу. Когда они ушли, Даник наконец заснул — измученный, бледный, с мокрыми от пота волосами.
Владимир и Лариса сидели на кухне. Между ними — пропасть, через которую невозможно было перекинуть мост.
— Ему нужен покой, — тихо сказала Лариса. — Врачи говорили — никаких стрессов. А мы... мы устраиваем ему ад. Наши скандалы, напряжение... Ты видел, что с ним только что было?
— Ты хочешь свалить вину на меня? — Владимир устало потёр лицо. — Это ты изменяла. Это ты разрушила нашу семью.
— Я знаю, — её голос сорвался. — Я не оправдываюсь. Но Даник... Володя, давай разойдёмся. Хотя бы на время. Пока не успокоимся. Ему нельзя видеть нас такими.
Владимир посмотрел на неё — на женщину, с которой прожил семь лет. Родили ребёнка. Вместе не спали ночами, когда Данику было плохо. Вместе радовались его первым словам, первым шагам.
— Ты серьёзно? — он покачал головой. — Ты изменяешь, а теперь предлагаешь мне уйти?
— Я уйду, — Лариса вытерла слёзы. — Заберу Даника, поживу у мамы. Нам обоим нужно время подумать.
— А как же твой... помощник?
Она вздрогнула:
— Я всё закончила. Сегодня. Это было прощание.
Владимир хотел сказать, что не верит ей. Что всё кончено. Что он никогда её не простит. Но в детской снова закашлял Даник, и все слова застряли в горле.
— Делай что хочешь, — он встал из-за стола. — Мне нужно проветриться.
Он вышел на улицу, бесцельно бродил по ночному городу два часа. Возвращаться не хотелось. Да и куда возвращаться? В квартиру, где всё напоминает о предательстве?
Когда он всё-таки поднялся домой, было три часа ночи. На кухонном столе лежала записка:
«Володя, мы с Даником уехали к маме. Не ищи нас. Дай нам время. Прости. Л.»
Квартира была пуста.
Прошло три дня. Три дня, которые Владимир провёл в пустой квартире, где эхом отдавался каждый его шаг. Он не звонил Ларисе — гордость не позволяла. Работал на автопилоте, возвращался домой и смотрел в потолок. Думал о Данике. Скучал так, что физически болела грудь.
В среду он не выдержал. Поехал в детский сад — хотя бы издалека посмотреть на сына. Подошёл к воспитательнице:
— Я за Даником Ковалёвым.
Женщина растерянно заморгала:
— Но... его уже забрали. Час назад.
— Что? — у Владимира похолодело внутри. — Кто забрал?
— Бабушка же. С вашего разрешения, как обычно...
Владимир не стал дослушивать. Выбежал из садика, набрал тёщин номер. Сбросили. Ларису — тоже сбросили. Он метался по двору, не зная, что делать. Куда мог пойти Даник? Неужели Лариса забрала его раньше и не предупредила?
Телефон зазвонил — незнакомый номер:
— Алло?
— Владимир Петрович? Это Зинаида Марковна, ваша соседка с пятого этажа. У меня тут Даник сидит. Прибежал сам, весь в слезах...
Владимир ворвался в квартиру соседки через пять минут. Даник сидел на диване с кружкой молока, глаза красные от слёз. Увидев отца, мальчик бросился к нему:
— Папа! Я не хочу к маме! Я хочу домой!
— Тише, чемпион, тише, — Владимир прижал сына к себе, чувствуя, как дрожат маленькие плечи. — Что случилось?
— Бабушка сказала, что мы уезжаем далеко-далеко. Что я долго тебя не увижу. Я не хочу! Я убежал!
Владимир поблагодарил соседку и отнёс Даника домой. Позвонил Ларисе — на этот раз она взяла трубку:
— Володя? Где Даник?! Мама только что позвонила, сказала, что он исчез из садика! Я уже в полицию звонила!
— Он дома. Со мной, — голос Владимира был ледяным. — Ты собиралась увезти моего сына и даже не предупредить?
— Я... я думала, так будет лучше. Временно, пока мы не разберёмся...
— Разберёмся? — он горько усмехнулся. — Лариса, ты хоть понимаешь, что творишь? Даник в истерике! Ему четыре года!
— Дай мне поговорить с ним.
Владимир передал трубку сыну. Слушал, как Даник всхлипывает в трубку: «Не хочу... хочу к папе... нет, не хочу...»
Потом Лариса попросила трубку обратно. Её голос звучал устало:
— Володя, забери его. На время. Пока я... решу некоторые вопросы. Две недели, максимум месяц.
Владимир хотел спросить: какие вопросы? С тем мужчиной? Но промолчал.
Прошёл месяц. Владимир научился совмещать работу и отцовство — забирать Даника из садика, готовить ужины, читать сказки на ночь. Мальчик расцвёл — перестал кашлять так часто, стал улыбаться. Они встречали Новый год вдвоём, лепили снеговика во дворе, смотрели мультики.
В начале января у Даника заболело горло. Владимир поехал в ту самую аптеку — и встретил там Наташу. Она устроилась обратно, заведующую сменили.
— Как ваш мальчик? — спросила она, подбирая лекарства.
— Лучше, — улыбнулся Владимир. — Намного лучше.
Они разговорились. Наташа призналась, что живёт одна, что устала от одиночества. Владимир рассказал, что жена ушла. Не стал вдаваться в подробности — просто констатировал факт. Наташа участливо кивнула, не задавая лишних вопросов.
— Приходите в гости, — неожиданно для себя предложил Владимир. — На ужин. Даник постоянно про вас спрашивает — про добрую тётю из аптеки.
Она пришла в субботу. Принесла торт и раскраски для Даника. Мальчик сначала стеснялся, но потом разговорился, показывал ей игрушки, рассказывал про садик. За столом было тепло и уютно — как давно не было в этой квартире.
Когда Наташа ушла, Владимир понял: он впервые за месяц почувствовал что-то похожее на надежду.
Но в понедельник всё рухнуло.
Дверь открылась ключом — Лариса. Она выглядела ужасно: похудевшая, без макияжа, с потухшими глазами. Увидев Владимира, упала перед ним на колени:
— Прости меня. Ради Бога, прости. Я всё поняла. Он бросил меня, когда узнал про Даника, про болезнь. Сказал, что не хочет такой багаж. А я... я потеряла единственное, что у меня было. Вас.
Владимир стоял, глядя на женщину у своих ног. Ту самую, которую когда-то любил больше жизни. Которая родила ему сына. И которая предала его.
— Встань, — тихо сказал он.
— Только если простишь, — Лариса плакала, цепляясь за его руки. — Ради Даника. Он скучает по маме, правда же? Я исправлюсь, клянусь. Мы будем семьёй. Настоящей.
Владимир посмотрел в сторону детской, где спал его сын. Четырёхлетний мальчик, который не выбирал себе родителей. Который нуждался в матери, несмотря ни на что.
— Встань, Лариса, — повторил он.
Она поднялась, вытирая слёзы. Владимир глубоко вдохнул:
— Мы попробуем. Но не для нас с тобой. Только для Даника. И если ты хоть раз...
— Не будет, — быстро сказала она. — Обещаю.
Прошло три недели относительного затишья. Они старались — оба. Не ссорились при Данике, говорили вежливо, осторожно. Но Владимир видел: что-то внутри их семьи сломалось навсегда. Смотрел на Ларису и видел чужого человека. Думал о Наташе — о её искренней улыбке, доброте. О том, какой могла бы быть его жизнь.
Но смотрел на Даника — и понимал: сделал правильный выбор. Мальчик был счастлив. У него была мама и папа. Полная семья.
А счастлив ли он сам?
Владимир не знал ответа.
Любовь — это не всегда романтика и бабочки в животе. Иногда это выбор. Трудный, болезненный, лишающий тебя себя самого. Выбор ради тех, кто дороже собственного счастья.
Он сделал свой.