Глава 25. Свет из-под земли и тени будущего
Осень 1463 года. Константинополь. Комплекс мечети Эйюба Султана.
Ветер с Золотого Рога нёс запах опавшей листвы и солёной воды. Султан Мехмед II, Повелитель Двух Морей и Двух Континентов, стоял у мраморной гробницы, положив ладонь на холодную решетку.
Вокруг кипела жизнь огромного комплекса. В медресе шакирды зубрили Коран, на кухнях имарета гремели котлами, готовя похлебку для бедняков, дервиши в дальних кельях тянули бесконечный зикр. Но для Падишаха все звуки слились в глухой, едва различимый гул.
Он был здесь один. Наедине с Тем, кто спал под белым камнем.
«Халид ибн Зейд Абу Эйюб аль-Ансари…» — мысленно произнес Мехмед.
Знаменосец Пророка. Человек, удостоившийся чести принимать Посланника (мир ему) в своем доме в Медине. Воин, который в девяносто лет, когда тело уже отказывалось служить, велел привязать себя к седлу, чтобы приехать сюда, под неприступные стены Константинополя, и обрести вечный покой на пути Аллаха.
Восемь веков он ждал. Ждал в сырой земле, пока не придут Османы.
Пальцы Султана сжались на металле решетки.
— Ты звал меня тогда, — прошептал Мехмед, и его голос дрогнул, отражаясь от сводов тюрбе. — И я пришел.
Память, острая, как дамасский клинок, мгновенно разрезала пелену времени. Стены усыпальницы растворились. Исчез мрамор, исчезли ковры. Осталась только душная, липкая тьма той самой ночи, когда судьба мира висела на волоске.
МАЙ 1453 ГОДА. ЛАГЕРЬ ОСАЖДАЮЩИХ. НОЧЬ ПЕРЕД ОТКРОВЕНИЕМ
В шатре было нечем дышать. Воздух пропитался запахом гари, пота и всепоглощающего страха.
Молодой Мехмед, тогда еще не Фатих, а просто отчавшийся юноша с горящими от бессонницы глазами, нервно мерил шагами пространство. Его наставник, шейх Акшемседдин, сидел на подушках неподвижно, словно изваяние. Только пальцы перебирали четки.
Щелк. Щелк. Щелк.
Этот звук сводил с ума.
— Армия теряет дух, Ходжа! — голос Мехмеда срывался на хрип. — Янычары шепчутся по углам. Они говорят, что город заколдован. Что древние святые Византии держат купол защиты. Нам нужно чудо! Не пушки Урбана, не корабли, перетащенные по суше… Нам нужен знак от Него!
Акшемседдин открыл глаза. В них не было тревоги — лишь бездонная глубина ночного неба.
— Знак уже здесь, мой Султан, — тихо произнес шейх. — Он у нас под ногами.
Мехмед замер.
— О чем ты?
— Эйюб Султан. Сподвижник Пророка. Я вижу его. Каждую ночь, погружаясь в муракабе, я вижу столб света, бьющий из земли в заросшей роще за стенами. Он ждет нас.
Сердце Мехмеда пропустило удар. Найти могилу Эйюба… Это значило бы получить благословение самого Пророка на штурм! Это превратило бы уставших воинов в львов Аллаха!
— Веди, — выдохнул он.
Они вышли в ночь тайно. С ними было лишь трое верных слуг с лопатами и факелами. Роща у Золотого Рога встретила их тишиной и переплетением колючего кустарника.
Акшемседдин шел уверенно, будто видел невидимую тропу. Вдруг он остановился. Закрыл глаза, прошептал суру и с силой ударил посохом в рыхлую землю.
— Здесь. Копайте здесь.
— Отметьте место, — приказал Мехмед слугам. — Воткните ветку.
Шейх удалился, чтобы совершить намаз. И тут в душе Мехмеда зашевелился холодный червь сомнения. Он был человеком веры, но он был сыном своего отца — правителем, чей разум требовал доказательств.
«А что, если старец ошибается? Что, если это плод его воображения или желание утешить меня? Я не могу дать армии ложную надежду».
Султан жестом подозвал начальника личной стражи.
— Переставь ветку, — прошептал он едва слышно.
— Мой Повелитель? — глаза стражника округлились.
— Делай, что сказано! Переставь на десять шагов вправо. Никто не должен знать.
Ветку перенесли. Мехмед вернулся в шатер, терзаемый совестью, но жаждущий истины.
На следующую ночь они вернулись. Акшемседдин шел впереди. Мехмед, затаив дыхание, следил за каждым его движением. Сердце колотилось в ребрах, как пойманная птица.
Шейх подошел к роще. Он даже не взглянул на ветку, торчащую там, куда её перенесли по приказу Султана. Он прошел мимо неё и встал ровно на то место, где ударил посохом вчера.
— Ты хотел проверить меня, сын мой?
Голос наставника был мягким, но в нем звучала такая печаль, что Мехмеду захотелось провалиться сквозь землю.
— Знаки людей можно передвинуть, Мехмед. Но свет Аллаха передвинуть нельзя. Он бьет отсюда.
Молодой Султан упал на колени, прижавшись лбом к пыльным сапогам учителя.
— Прости меня! Копайте! Ради всего святого, копайте здесь!
Застучали лопаты. Земля была твердой, каменистой, словно сопротивлялась вторжению. Прошел час. Другой. Факелы догорали, отбрасывая пляшущие тени.
Дзынь!
Звук металла о камень. Глухой, но отчетливый.
Слуги лихорадочно разгребли грунт. В неверном свете огня блеснул белый мрамор. Плита. Древняя, покрытая вековой грязью, но целая.
Дрожащими руками Мехмед схватил кувшин и полил камень водой. Грязь стекла, обнажая резные строки. Древний куфический почерк, строгий и вечный:
«Это могила Абу Эйюба аль-Ансари»
Слёзы, горячие и неудержимые, хлынули из глаз Султана. Он, кто не проронил ни слезинки на похоронах отца, рыдал, обнимая холодный камень, как живого человека.
— Они здесь… — шептал он, глотая соленые слезы. — Они ждали нас восемьсот лет.
На утро весть облетела лагерь быстрее лесного пожара. "Эйюб Султан с нами! Знаменосец Пророка ведет нас!" Армия, еще вчера готовая роптать, превратилась в единый стальной кулак, готовый сокрушить стены Константинополя голыми руками.
Это было чудо. Начало победы.
1463 ГОД. ДВОРЕЦ ТОПКАПЫ. ПАВИЛЬОН СОВЕТА
Воспоминание отступило, оставив после себя светлую грусть. Мехмед открыл глаза. Акшемседдина больше не было — великий шейх ушел в мир иной четыре года назад, оставив своего воспитанника без духовной опоры.
Теперь он один. И перед ним стояли задачи куда сложнее, чем разрушение стен.
Султан вошел в Павильон Совета. Он сел на тахту, обитую алым бархатом, и тяжелым взглядом окинул стоящих перед ним юношей.
Его наследники. Его плоть и кровь.
Старший, Баязид. Шестнадцать лет. Наместник Амасьи. Высокий, статный, но в его осанке не было хищной грации отца. Он был одет скромно, почти как мулла, а руки его, казалось, привыкли перелистывать страницы книг, а не сжимать рукоять меча.
Средний, Мустафа. Тринадцать лет. Наместник Карамана. Копия Мехмеда в молодости. Горящие глаза, орлиный профиль, рука небрежно, но уверенно лежит на богатом кинжале. Он смотрел на отца не только с обожанием, но и с вызовом.
Был еще маленький Джем, игравший сейчас в гареме, но судьба Империи зависела от этих двоих.
— Вы прибыли по моему зову, — голос Фатиха нарушил тишину.
— Повиновение Падишаху — это повиновение воле Творца, — тихо ответил Баязид, почтительно склонив голову.
Мехмед едва заметно поморщился. Этот тон… Слишком смиренный. Слишком мягкий для правителя волков.
— Как Амасья, Баязид? — спросил Султан, пронзая сына взглядом. — До меня доходят слухи, что ты проводишь в беседах с дервишами больше времени, чем на плацу.
— Ученые и дервиши — это душа народа, повелитель, — спокойно парировал принц, не поднимая глаз. — Я строю мечети, помогаю обездоленным. Народ Амасьи возносит молитвы за ваше здоровье.
— Народ должен не только молиться! — резко бросил Мехмед, ударив ладонью по подлокотнику. — Народ должен уважать силу! Твой дед, Султан Мурад, тоже любил дервишей. И это едва не погубило нас при Варне. Власть — это меч, Баязид. Меч, который заржавеет, если держать его в ножнах молитв.
Баязид промолчал. В этом молчании Мехмед почувствовал стену. Гладкую, непреодолимую стену отчуждения. Сын был… слишком хорошим человеком, чтобы стать великим Падишахом.
Мехмед резко повернулся к младшему.
— А ты, Мустафа? Караман — это гнездо змей. Как ты справляешься с ними?
Глаза Мустафы вспыхнули хищным огнем.
— Я разбил отряд мятежников в горах Тавра неделю назад, отец! — выпалил он с жаром. — Я лично возглавил атаку сипахов. Мы привезли их знамена в Конью, а головы главарей теперь украшают городские ворота. Это стало… суровым, но необходимым уроком. В Карамане теперь тихо, как на кладбище.
Мехмед позволил себе едва заметную улыбку.
Вот оно. Огонь. Решимость. Мустафа — это он сам.
— Хорошо, — кивнул Султан. — Ты действуешь как мужчина. Но помни, мой лев: отрубить голову легко. Трудно заставить тело работать без головы.
Он с трудом поднялся — подагра снова терзала суставы, напоминая, что войны берут свою плату, — и подошел к карте на стене.
— Я старею, — неожиданно произнес Фатих. Ему был всего тридцать один год, но он прожил десять жизней за этот срок. — Империя растет. Однажды я оставлю этот трон.
Он резко обернулся. В воздухе повисло тяжелое напряжение.
— И я боюсь не врагов. Венецианцев или венгров я разобью. Я боюсь вас.
Сыновья замерли.
— Я боюсь, что один из вас будет слишком слаб, чтобы удержать завоеванное, — его взгляд скользнул по Баязиду. — А другой — слишком горяч, и сожжет то, что я построил, в пламени гордыни, — взгляд переместился на Мустафу. — Но больше всего я боюсь того, что вы сделаете друг с другом.
В комнате повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Закон Фатиха. «Во имя всеобщего блага допустимо умерщвление родных братьев». Эти слова не были произнесены, но они висели в воздухе незримым топором.
Они знали это. Оба.
— Отец, — Мустафа сделал шаг вперед, его голос звенел от напряжения. — Пока вы живы, мы — тень вашего величия.
— А когда я умру? — тихо, почти шепотом спросил Мехмед.
Ответа не последовало.
— Идите, — устало махнул рукой Султан. — Возвращайтесь в свои санджаки. Учитесь править. И молитесь. Молитесь, чтобы я жил долго. Потому что моя жизнь — это единственный щит между вами и хаосом братоубийства.
Когда сыновья вышли, Мехмед в изнеможении опустился на тахту.
Он вспомнил свою жену Гюльбахар, мать Баязида. Тихая, набожная, она воспитала сына по своему образу и подобию. Вспомнил страстную Гюльшах, мать Мустафы.
Он создал величайшую Империю мира. Он нашел могилу Святого. Он покорил два моря. Но он был бессилен покорить будущее своей собственной семьи.
Мехмед взял со стола небольшое венецианское зеркало из полированной стали. Из глубины металла на него смотрел усталый человек с крючковатым носом и глазами, полными древней тоски.
— Кто продолжит мое дело? — спросил он у своего отражения. — Дервиш или Воин?
Зеркало молчало.
Но судьба уже готовила свой жестокий ответ. Любимый сын, Мустафа, его надежда и копия, был обречен. Его звезда должна была закатиться слишком рано, оставив трон тому, кого Мехмед считал недостойным. И это станет последней, самой горькой трагедией Великого Орла.
Вечером Мехмед снова поехал в Эйюб. Но теперь он не заходил в гробницу. Он сидел на холме, кутаясь в меховой кафтан, и смотрел, как закатное солнце окрашивает воды Золотого Рога в цвет багрянца.
Он думал о маленьком Джеме. Может быть, он? Может быть, этот малыш, рожденный в пурпуре, станет истинным наследником?
«Время... — подумал Фатих. — Мне нужно время. Я должен завоевать для них столько земель и столько власти, чтобы они не смогли это потерять, даже если захотят».
Он встал, превозмогая боль в ноге. Взгляд его прояснился. Тоска ушла, уступив место холодному расчету полководца.
— Махмуд-паша! — окликнул он верного визиря.
— Я здесь, мой Падишах.
— Завтра собирай совет. Мы готовим флот. Лесбос. Митилена. Венецианцы слишком вольно чувствуют себя в моем море. Пора напомнить им, кто здесь хозяин.
Жизнь продолжалась. Война продолжалась. А вопрос наследия, подобно Дамоклову мечу, остался висеть под золотыми сводами дворца, ожидая своего часа, чтобы однажды пролиться дождем из слез и крови.
Продолжение завтра в 01:00
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.