В ту зиму, что пришла на смену советской эпохе, воздух в городе на Неве казался особенно густым и горьким. Он был наполнен запахом распада и новой, непонятной свободой, которая пугала своей вседозволенностью. Анна, привыкшая к строгим рамкам прежней жизни, заблудилась в этом хаосе. Её существование, прежде размеренное и предсказуемое, превратилось в череду невнятных дней и одиноких вечеров.
Именно тогда появился Артём. Он возник внезапно, словно порождение этого нового времени — яркий, раскованный, сыплющий иностранными словами и дорогими сигаретами. Его ухаживания были настойчивы и легкомысленны, а комплименты звучали как заученные стихи. Душа Анны, изголодавшаяся по простому человеческому теплу, не устояла перед этим напором. Она отдалась ему стремительно и безрассудно, как бросаются в омут, не зная, что ждет на дне.
Спустя три недели она поняла — жизнь внутри неё уже существует. Этот вывод ошеломил своей простотой и неотвратимостью. Питерская зима с её промозглыми ветрами и серым небом казалась безразличной к её горю. Денег не было, профессии — тоже, только неоконченные курсы бухгалтеров и неуверенность в завтрашнем дне. Единственным выходом представлялся путь, который ей предстояло пройти до дверей женской консультации.
Накануне старого Нового года, устав от бесконечных ссор вечно нетрезвых родителей, Анна сидела в длинном коридоре поликлиники. Воздух был насыщен запахом дезинфекции и человеческого страха. Она чувствовала себя маленькой песчинкой в огромном механизме, который вот-вот перемолет её едва начавшуюся жизнь.
— Долго ещё ждать? — прошептала она, обращаясь скорее к самой себе.
Рядом зашуршала форменная ткань. К ней подсела массивная санитарка с уставшим, но добрым лицом. Женщина вытерла руки о застиранный халат и внимательно посмотрела на Анну.
— Срок-то какой, милочка?
Анна подняла на неё опухшие от слёз глаза.
— Месяц, наверное, — выдавила она.
— Ну, время ещё есть. Успеешь. А сегодня не ходи — врачи с похмелья, накосячат ещё чего. Потом ребёночка захочешь — а не сможешь.
Слова санитарки будто пробивались через ватную преграду. Где-то внутри у Анны было пусто и холодно, словно в неотапливаемом подвале.
— Не решу я его оставить, — отрезала она.
— А ты не торопись. Всё в жизни меняется. Глядишь, и передумаешь.
Анна горько усмехнулась:
— Мне не на что надеяться.
— Надейся на лучшее. Иногда жизнь преподносит сюрпризы.
Санитарка мягко толкнула её к выходу. Анна не двигалась, словно приросла к скамейке.
— Ступай! — уже строго сказала женщина.
Резкое движение — и ведро с инвентарным номером опрокинулось, выплеснув на пол грязную воду. Анна вскочила и бросилась к выходу, не оглядываясь.
Улица встретила её пронизывающим ветром и мокрым снегом. Анна засунула руки в карманы старого пальто и зашагала вперед, не разбирая дороги. Идти было некуда, но оставаться на месте казалось невозможным. Мысли путались, возвращаясь к недавнему разговору.
«Надейся на лучшее», — повторила она про себя слова санитарки. — «Какое уж там лучшее...»
Она вспомнила свою подругу Веру, которая уже год как звала её пожить в пустующую комнату. Та получила квартиру от бабушки, но содержать её было не на что. Вера сдавала комнату посуточно, но Анне предлагала переехать надолго. Может, стоит согласиться? Хотя бы на несколько дней, пока не решится эта ужасная ситуация.
В кармане нащупала полупустую пачку сигарет. Закурила, не скрываясь от прохожих. Своё здоровье было не жалко, а того, кто жил внутри — и подавно. Он был лишь временным попутчиком, чьи пути скоро разойдутся с её дорогой. «Зачем я вообще тогда пошла на это?» — пронеслось в голове. — «Разве я не понимала, к чему это может привести?»
Анна зашла в случайный двор-колодец, каких в городе были сотни. Темнота и тишина окутали её. Лишь в одном окне на первом этаже горел свет — тёплый, жёлтый, притягательный. Она подошла ближе.
Подоконник оказался на уровне подбородка. Ухватившись за него замёрзшими пальцами, Анна заглянула внутрь. В комнате были две женщины — постарше и совсем юная. Старшая гладила младшую по волосам, целовала её в глаза. Девушка плакала и смеялась одновременно, прикрывая лицо ладонями. Сквозь стёкла на промёрзшую улицу сочилось счастье.
Анна замерла, заворожённая этой картиной. Но вдруг обе женщины, словно почувствовав её взгляд, обернулись и... помахали ей. Приветливо, немного заговорщицки.
От неожиданности Анна отпрянула, подоконник грохнул. Потеряв равновесие на обледеневшем асфальте, она бросилась бежать. Прочь от этого света, от тепла, от любви, которая казалась такой недосягаемой.
Анна не сделала аборт. Не смогла. Через несколько дней она снова подошла к больнице, но, вспомнив и опрокинутое ведро, и свет в окне, развернулась и ушла.
Оставшиеся восемь месяцев до родов она прожила у Веры. Та, узнав о её положении, не просто пустила пожить, а буквально взяла под опеку. Разрешила остаться и после родов — на целых три года, разделив все младенческие трудности и радости.
Родилась девочка. Катюша. 3650 граммов и 54 сантиметра чистого счастья. Она росла здоровым и смышлёным ребёнком. Когда Кате исполнилось три года, Анна отдала её в сад, восстановилась на курсах, нашла работу и съехала от Веры.
На пятом году жизни дочери из этого мира один за другим ушли родители Анны, оставив ей в наследство квартиру и неожиданно обнаруженные сбережения. Она продала родительское жильё, собрала все деньги и купила новую квартиру — подальше от тяжёлых воспоминаний. Так началась их тихая, но счастливая жизнь с дочерью.
Прошло семнадцать лет. Семнадцать зим, вёсен и капризных питерских лет. В один из промозглых декабрьских вечеров 2009 года Катя призналась матери, что ждёт ребёнка.
Судьба, как искусный экзаменатор, снова подсунула тот же билет.
Немного оправившись от шока, Анна подошла, взяла дочь за руки и тихо спросила:
— Я рада. Честно. Но правильно ли я понимаю, что отец ребёнка не спешит разделить с тобой эту радость?
В ответ Катя разрыдалась, уткнувшись в материно плечо. Она плакала громко и безутешно, как когда-то в детстве. Анна гладила её по волосам, вытирая слёзы.
— Я расскажу тебе одну историю, — тихо начала она. — Историю о моей слабости и одном случае, который спас наши с тобой жизни.
Она усадила дочь рядом и поведала ей о том дне — о женской консультации, о мудрой санитарке, о разлитой воде и о свете в тёмном окне.
— Там были две женщины, — говорила Анна, — и старшая гладила младшую по волосам, целовала в глаза. Во мне тогда что-то перевернулось. Я так сильно захотела стать этой женщиной. Чтобы вот также любить и быть любимой. Тогда я решила — рожу тебя и сделаю всё, чтобы эта картина стала реальностью.
Катя улыбнулась, глядя в тёмное окно.
— Мам, а ведь у тебя получилось.
— Да, дочка, получилось.
— Ты меня не поняла. Мы сейчас в точности повторяем ту картинку из твоего прошлого.
Анна замерла.
— Представь, — продолжала Катя, — что сейчас за окном стоишь ты, семнадцатилетняя, и смотришь на нас. Что бы ты сказала себе тогда?
— Не знаю... Наверное, как-нибудь дала бы понять, что всё будет хорошо.
Не сговариваясь, обе женщины повернулись к окну и помахали в темноту...