Лес по краям дороги был непроглядно черным, теснящейся к самому асфальту. Луна, бледный серп, тонула в редких, проплывавших облака.
Ветер шелестел последними сухими листьями на ветвях берез, стоящих у обочины.
В салоне старой "Нивы" пахло бензином, махоркой и неспелой грушей, которую Иван жевал, уставившись в темное стекло.
Он сидел на пассажирском сиденье, сгорбившись, его руки были глубоко засунуты в карманы потертой куртки.
Его тесть, Геннадий Михайлович, сидел за рулем. Он напевал что-то бессвязное под нос, и его пальцы в толстых вязаных перчатках отбивали ритм по рулю.
— Ну что, зятек, а? Лихо? — Геннадий Михайлович обернулся к Ивану, и в темноте блеснули его белые, слишком ровные зубы. — А то сидишь тут, как вареный рак. Веселее надо быть!
Иван медленно прожевал грушу и проглотил.
— Я не для веселья сюда поехал, Геннадий Михайлович.
— А для чего? Для романтики? — тесть фыркнул и резко дернул рычаг коробки передач, "Нива" рыкнула и подпрыгнула на кочке. — Романтика — это с телками под луной. А мы с тобой, Ваня, по серьезному делу едем, по мужскому.
Он потянулся за "Беломором", взял папиросу одной рукой и ловко прикурил от прикуривателя. Едкий дым заполнил салон.
— Век бы не подумал, что на такое пойду, — тихо, больше для себя, чем для него, сказал Иван.
— А на что? — Геннадий выпустил струю дыма в лобовое стекло. — На что ты, интеллигент наш городской, способен? Колхоз развалили, все растащили. А мы что, хуже? Этот амбар сто лет как брошенный стоит. Там, гляди, одни мыши да крысы хозяйничают. Мы, можно сказать, историей занимаемся. Спасаем добро от полного уничтожения.
Иван молчал. Он смотрел на мелькавшие за окном огоньки далекой деревни. Они казались ему чужими.
— Ты только Ольге не проболтайся, — вдруг строго сказал Геннадий Михайлович, словно прочитав его мысли. — Жены, они этого не понимают. Им подавай все по закону. А закон, Ваня, он… он, как погода, меняется. Сегодня одно, завтра другое. А железяка — она никуда не денется. И доски хорошие, сухие. Я еще в прошлом году их приметил.
— А если сторож? — спросил Иван.
— Какой сторож? — Геннадий Михайлович усмехнулся. — Сторож там один — дед Федот, ему под восемьдесят. Он к девяти вечера уже храпит, как трактор. Мы тихо, по-мышиному, загрузимся и обратно. К утру ты уже дома будешь, на своем диване, как ни в чем не бывало.
Машина свернула с асфальта на разбитую грунтовку, ведущую в поля. "Нива" заскрипела всеми рессорами, подпрыгивая на ухабах.
Фары выхватывали из тьмы сухую, пожухлую траву, одинокие столбы, обвитые проволокой.
— Вот, скоро, — ободряюще сказал тесть. — Держись, зятек.
Иван сжался. Ему хотелось, чтобы эта дорога никогда не кончалась, чтобы они просто ехали вот так, всю ночь, и никуда не приехали.
Мысль о том, что ему предстоит лезть в темный амбар, таскать какие-то железки, заставляла его сердце биться с частой дрожью.
Он был бухгалтером. Его мир состоял из цифр, отчетов, строгих колонок дебета и кредита.
А здесь был хаос, грязь и криминальная авантюра, в которую его втянул неуемный Геннадий Михайлович.
Наконец, вдали, на фоне чуть более светлого неба, вырисовались темные силуэты строений: заброшенный колхозный двор. Геннадий Михайлович заглушил двигатель и выключил фары.
— Ну, пошли, — тихо скомандовал тесть, открывая дверцу.
Холодный воздух ворвался в салон, заставляя Ивана вздрогнуть. Он нехотя выбрался наружу.
Ноги затекли, подкосились. Он постоял секунду, привыкая к темноте. Пахло сырой землей, перегноем и чем-то кислым, забродившим.
Геннадий Михайлович уже доставал из багажника инструменты: ломик, две монтировки, мощный фонарь.
— Держи, — сунул он одну из монтировок в руки зятя. — На, не бойся, она тебя не укусит.
Иван взял холодный, тяжелый металл. Монтировка была неожиданно тяжелой и увесистой.
Они пошли по заросшей дорожке к самому большому зданию — длинному, низкому амбару с прогнившей, местами провалившейся крышей.
Доски стен почернели от времени и влаги. Тесть шел уверенно, как по собственному двору.
Он подвел Ивана к боковой двери, обитой когда-то жестью, а теперь покрытой ржавыми подтеками.
— Вот. Замок видишь? Дряхлый. Щелкнуть его — раз плюнуть.
Он упер ломик в скобу замка и нажал плечом. Раздался короткий, громкий треск, и железная дверь с визгом отскочила. Звук показался Ивану оглушительно громким в ночной тишине.
— Тихо ты! — прошипел он, озираясь.
— Да не бойся, тут все свои, — усмехнулся Геннадий Михайлович и первым шагнул внутрь, включив фонарь.
Луч света разрезал темноту, и Иван увидел огромное, пыльное пространство. В воздухе висела густая паутина, колеблемая сквозняком от открытой двери.
Пахло пылью, старой соломой и плесенью. По стенам стояли какие-то странные механизмы, покрытые толстым слоем грязи и птичьего помета.
Ржавые зубья борон, полуразобранные сеялки, колеса от телег. В углу валялась куча каких-то ремней и шкивов. И повсюду — горы старых, почерневших досок.
— Ну, вот, — с удовлетворением сказал Геннадий Михайлович, водя лучом фонаря по этим руинам. — Смотри, какие балки! Лиственница! Не гниет совсем. И железа… Тонны железа. Сдадим — на пиво хватит.
Он подошел к груде металлолома и потрогал ломом какой-то огромный зубчатый диск.
— О, червячный редуктор! Целая штука! Это, зятек, денег стоит.
Иван стоял у входа, не решаясь сделать шаг. Ему казалось, что из каждого темного угла на него смотрят чужие глаза.
Мужчина неожиданно почувствовал себя мальчишкой, забравшимся туда, куда нельзя.
— Стоишь как столб, — огрызнулся Геннадий Михайлович. — Давай, берись за работу. Тащи доски к выходу. Я пока тут по железу пройдусь.
Иван, повинуясь, сделал несколько шагов. Его нога провалилась в какую-то яму, он чуть не упал.
— Осторожней там! — крикнул Геннадий Михайлович. — Не расшибись. Ольга потом мне всю жизнь испортит.
Услышав имя жены, Иван снова почувствовал приступ стыда. Что он здесь делает? Ради чего?
Ради того, чтобы угодить этому упрямому, вечно недовольному тестю? Ради пары тысяч рублей за ржавое железо?
Он с трудом вытащил из общей кучи несколько длинных досок. Они были тяжелыми, шершавыми, пачкали руки липкой грязью.
Иван потащил их к двери, спотыкаясь о невидимые в темноте предметы. Спина сразу начала ныть.
Геннадий Михайлович тем временем активно работал ломиком, отдирая от какой-то машины медные трубки. Звук металла о металл, громкий и резкий, эхом разносился по всему амбару.
— Геннадий Михайлович, потише, — снова попросил Иван, сваливая доски у порога.
— Да кому я мешаю? — тесть не унимался. — Работай, Ваня, работай. Не время для нежностей.
Прошло около часа. Иван уже с трудом разгибался. Руки были исцарапаны, под ногтями забилась черная грязь.
У двери вырос небольшой штабель досок. Геннадий Михайлович, вспотевший и довольный, сложил свою добычу — несколько медных деталей, пару чугунных гирь и тот самый редуктор.
— Ну, вот, первый заход готов, — протер он лоб рукавом. — Сейчас отвезем это к машине, погрузим и за вторым зайдем.
— За вторым? — с тоской в голосе переспросил Иван. — Геннадий Михайлович, да нам хватит и этого. Машина и так перегружена будет.
— Хватит? — тесть посмотрел на него с искренним удивлением. — Ваня, мы же не за хламом приехали, а за прибылью. Там еще в дальнем углу я станок видел. Наверняка подшипники бронзовые. Это же настоящее золото!
В этот момент снаружи, совсем рядом, раздался резкий, гортанный звук — кашель.
Они замерли. Иван вжался в стену, почувствовав, как по спине побежали мурашки.
Геннадий Михайлович резко выключил фонарь. Тьма сомкнулась вокруг них, став еще гуще, еще враждебней.
За дверью послышался шаркающий шаг. Кто-то медленно приближался к амбару.
— Геннадий Михайлович, — прошептал Иван, и его голос задрожал, — ты же говорил, что сторож спит..
— Молчи, — резко оборвал его тесть.
Шаги замерли прямо за дверью. Послышалось тяжелое, хриплое дыхание. Потом в дверном проеме, на фоне чуть менее черного неба, появилась невысокая, коренастая фигура.
В руке у нее был какой-то длинный предмет — палка или ружье. Фигура сделала шаг внутрь и остановилась.
Послышался щелчок, и в амбаре вспыхнул тусклый, дрожащий свет карманного фонарика.
Луч был слабый, он очерчивал ближнее пространство, выхватывая из мрака испуганное лицо Ивана и напряженную, как у пойманного зверя, фигуру Геннадия Михайловича.
— Кто тут? — раздался хриплый, старческий голос. — Уходите, пока целы.
Геннадий Михайлович, оправившись от первого испуга, сделал шаг вперед, заслонив свою добычу.
— А ты кто такой? — спросил он, пытаясь придать голосу твердость, но получилось неубедительно. — Мы тут… свои.
Фигура в дверях рассмеялась коротким, сухим смехом, похожим на треск сухих веток.
— Свои? А я-то чужой, значит? Я, Федот, тут сторожем сорок лет, с самого постройки. А вы чьи будете, свои, воровская порода?
Луч фонаря скользнул по лицу Геннадия Михайловича, а потом по Ивану, по доскам у их ног.
— Ага, — с горьким пониманием протянул старик. — Понятно. На готовенькое приехали. Колхоз разорили, теперь по кирпичикам растаскиваете последнее.
— Да какой колхоз, дед? — вспылил Геннадий Михайлович. — Какого хрена ты мне тут про колхоз рассказываешь? Колхоза нету! Понимаешь? Нету! Никакого! Все растащили еще до нас. А мы что, хуже? Мы по нужде!
Старик Федот покачал головой. В тусклом свете Иван разглядел его лицо — изрезанное глубокими морщинами, с седыми, колючими бровями и маленькими, уставшими глазами.
— Нужда… — повторил он. — Все вы с нуждой. А это… — он обвел лучом фонаря темный амбар, — это не просто доски и железяки, это жизнь моя тут была. Мы это строили. Хлеб здесь хранили. А вы… воры...
— Да пошел ты! — крикнул Геннадий Михайлович, и его голос сорвался. Он схватил свою монтировку. — Убирайся, старый хрен, пока не покалечили!
Иван увидел, как рука старика сжимает древко старого, ржавого охотничьего ружья. Сердце его бешено заколотилось.
— Геннадий Михайлович, не надо! — крикнул он.
— Стрелять будешь? — с вызовом сказал тесть, делая шаг к старику. — Попробуй! Я тебе эту дрянь на шею намотаю!
Старик Федот не дрогнул. Он стоял неподвижно, как часть этого темного амбара.
— Убивать тебя не буду, — тихо сказал он. — Грех на душу брать... А вот позвонить я уже успел. Племянник мой, участковый, с нарядом будет сюда минут через десять. Так что выбирайте — либо уходите сейчас, с пустыми руками, либо встречайтесь с ним. Объясните ему свою нужду.
В амбаре воцарилась тишина. Было слышно, как где-то за стеной скребется мышь.
Геннадий Михайлович тяжело дышал, сжимая и разжимая пальцы на монтировке.
Иван смотрел то на него, то на неподвижную фигуру сторожа. Он понимал, что старик не блефует.
В его голосе была та самая усталая правда, против которой были бессильны все аргументы Геннадия Михайловича.
— Бляха-муха… — сдавленно выругался тесть. Он швырнул монтировку на пол. Металл с грохотом ударился о бетон. — Ладно. Хрен с тобой, дед. Забирай свой хлам. Ваня, пошли.
Он резко развернулся и пошел к выходу, грубо оттолкнув зятя плечом. Иван, ошеломленный, поплелся за ним.
Они вышли на холодный воздух. Геннадий, не говоря ни слова, быстрым шагом пошел к "Ниве".
Иван едва поспевал за ним. Они сели в машину. Геннадий Михайлович с силой хлопнул дверью, завел двигатель, выкрутил его до визга и, развернувшись на месте, помчался назад, к дороге.
Он молчал, сжав руль. Иван смотрел в боковое окно. Темный силуэт амбара и одинокая фигура старика у двери, медленно растворились в ночи.
— Конченый старик, — сквозь зубы процедил Геннадий Михайлович, уже выезжая на асфальт. — Сидит там, как собака на сене. И ведь знал, гад, что мы приедем. Подкараулил.
Иван не ответил. Он смотрел на дорогу, убегающую в свете фар, и думал о том, как будет возвращаться домой, к Ольге, в свою упорядоченную жизнь.
Когда они добрались до дома, Геннадий Михайлович громко крякнул и с досадой произнес:
— Ты это... только никому ничего не говори... А то пришли с пустыми руками... Мало, что без ничего... так еще и старик какой-то нам помешал...
— А где я был? — улыбнулся в ответ зять. — Что скажу жене?
— Ну я же брал тебя с собой, так... грибы пособирать... В общем, сам что-нибудь придумай, чего я буду тебя учить, — усмехнулся Геннадий Михайлович.
Иван молча кивнул. Он и не собирался рассказывать Ольге о позоре, в который втянул его тесть.
Однако с того дня мужчина зарекся, что никогда не поедет больше с Геннадием Михайловичем воровать.