Каждое лето мы всей семьёй ездили в Дагестан, в аул Хиндах, к бабушке и дедушке. Там, в горах, время текло иначе: просыпаешься под крик петухов, весь день по дворам, по реке, по черешням, а вечером сидим на крыше и смотрим, как над Шалбуздагом гаснет солнце. И каждый год обязательно попадал Ураза-байрам — самый долгожданный детский праздник. Дети ходят по домам, кричат «С праздником!», а хозяева дают конфеты, орехи, халву. Наряжаться не надо — и так весело.
Мне тогда было двенадцать. Мы с подружками — я, Патимат (все звали её Патюлька) и Альбина (просто Алька) — решили обойти весь аул и соседний квартал. Вышли в шесть утра, пока ещё прохладно, пакеты пустые, глаза горят. Часа через полтора пакет уже приятно оттягивал руку. Решили перейти в соседний посёлок, там народ побогаче, дают щедрее.
Идём по узкой улочке, и Алька вдруг тычет пальцем:
— Смотрите, тот дом! Давайте зайдём!
Дом и правда выделялся. Не старый заброшенный с облупленной штукатуркой, как я сначала подумала, а красивый двухэтажный особняк из жёлтого кирпича, с резными балконами и огромными окнами. Построили его лет пятнадцать назад два брата-бизнесмена, которые потом оба умерли — один в автокатастрофе, второй от сердца. С тех пор дом стоял пустой: наследников не нашли, ключи то ли у мухтара, то ли вообще потерялись. Двери обычно были на замке, а тут — нараспашку.
— Никого же нет, — сказала я.
— Ну и что? — Алька уже шла вперёд. — Вдруг кто-то приехал, гостит.
Мы нехотя потащились за ней. Зашли в просторный коридор, пахло пылью и чем-то сладким, приторным. Громко крикнули по-аварски:
— Байрам мубарак болсун!
Тишина.
Патюлька дернула меня за рукав:
— Всё, пошли, пусто.
Мы уже развернулись, и тут Алька радостно взвизгнула:
— Смотрите! Коробка конфет! Значит, кто-то есть, просто вышли ненадолго!
На большом старинном столе в гостиной стояла открытая картонная коробка, доверху набитая конфетами в ярких фантиках. Я подошла ближе… и замерла.
«Авиалетчик», «Мишка косолапый», «Арктика», «Красный мак» — те самые конфеты, которые бабушка доставала из сундука только по большим праздникам и говорила: «Это ещё с советских времён осталось». Я взяла одну — фантик хрустнул, как будто вчера завернули. На донышке — чёткая дата: 14.02.1965.
У меня внутри всё похолодело.
— Девочки, — прошептала я, — уходим. Прямо сейчас.
— Почему? — удивилась Алька.
— Потом объясню. Бежим!
В этот момент Алька посмотрела вглубь коридора и ахнула:
— Там кто-то стоит…
Мы повернулись.
В конце длинного коридора, в полумраке, стояла фигура. Высокая, метра два, может больше. Лица не разглядеть, только силуэт. И эта фигура медленно поднимала руку и махала нам — плавно, как будто под водой.
Мы вылетели из дома, как пробки из бутылки. Пакеты с конфетами растеряли, только пятки сверкают. Пробежали метров сто — и вдруг я поняла: нас трое выскочили, а бежим вдвоём.
— Патюлька! — крикнула я.
Остановились, оглядываемся. Патюльки нет.
Мы с Алькой переглянулись. Вернуться? Страшно до чёртиков. Но бросить подругу…
Пошли обратно, медленно, держась за руки. Подошли к дому. Двери всё так же открыты. И тут — дикий крик изнутри и звон разбитого стекла.
Выглянули во двор: из окна второго этажа вываливается человек, падает на траву и вскакивает. Патюлька!
Мы хотели бежать к ней, но в этот момент из открытых дверей дома кто-то выбежал следом. Высокий, в длинном чёрном. Мы даже не разглядели — развернулись и снова рванули прочь.
Бежали, не оглядываясь. И слышали за спиной быстрые шаги — кто-то догоняет. Я уже прощалась с жизнью, когда наконец решилась обернуться.
За нами, задыхаясь, бежала… Патюлька.
Мы втроём рухнули друг на друга посреди улицы.
— Вы где были?! — кричала она, чуть не плача.
И рассказала, что произошло.
Оказывается, пока мы пялились на конфеты, она решила быстро сбегать попить воды. Пошла по коридору, открыла дверь — а там кладовка. Зашла, а дверь за ней захлопнулась. Замо́к старый, с внешней стороны. Она сначала думала, мы шутим. А потом увидела в маленькое окошко, как мы с криками выскакиваем из дома.
Тут она услышала, что кто-то ломится в дверь кладовки. Закричала, забилась в угол. Потом нашла на полке молоток, выбила окно (оно было заколочено снаружи), вылезла и побежала за нами.
А мы от неё убегали…
Самое странное началось потом.
Мы прибежали домой — а на улице уже темнеет. Часов семь-восемь вечера. Родители в панике: нас не было весь день, искали по всему аулу, тысячу раз проходили мимо того дома — он был закрыт наглухо, двери на замке, ставни закрыты. И людей на улице в тот момент, когда мы бегали и кричали, тоже никто не видел. Ни одного ребёнка, ни одного взрослого. Пусто.
И ещё: коробку с конфетами мы так и не нашли. Ни на дороге, ни во дворе того дома.
С тех пор я конфеты ем редко и с опаской. А когда кто-то предлагает старые советские — вообще отказываюсь. И до сих пор не понимаю трёх вещей:
1. Куда делись все люди в тот момент?
2. Откуда в заброшенном доме 2008 года взялись свежие конфеты 1965 года выпуска?
3. И главное — мы вышли в шесть утра. Максимум два часа прошло, пока мы бегали. А вернулись вечером. Куда делось целых двенадцать часов?
Иногда мне снится тот высокий силуэт в коридоре. Он стоит и машет мне рукой — медленно, приглашающе.
И я до сих пор не знаю: мы сами туда зашли… или нас позвали?