Какой же это роскошный и грустный кайф — тихое смирение, беззаветная отданность жизни, молчаливая прогулка по пенному прибою пролитых слёз

Какой же это роскошный и грустный кайф — тихое смирение, беззаветная отданность жизни, молчаливая прогулка по пенному прибою пролитых слёз! Ступишь на песок, нечаянно шагнёшь ближе, оставишь за спиной берложки — те тут же смываются солёным язычком: будто врастают в море, единятся с ним. Вроде и миг назад отдавались ноге, обнимали, понимали, нежили... ан вон гляди: опять уже гладкий песок, опять берег, опять море... И всё-то здесь одно, всё заодно живёт, всё не красуясь красотой дышит.

Волна подкрадётся, тронет лапкой кончики пальцев — и шасть назад. Играет, озорница, лучиками подмигивает. Щуришься, глядишь, волнуешься: твои же слёзы! вот ведь только смывали ржавчину с коростой, растрескавшуюся душу живили — а теперь ишь-ка: море, стихия. Дак ведь такая стихия, что из неё и жизнь вышла, и обратно туда заныривает под закат. А и та может из глаз просочиться. И щёки солькой пощипать, и спесь с дурниной смыть, к ядрёной пустоши. Чуднó оно как-то. И, ну не знаю... вечно, что ли. Незыблемо. Красиво. А то ж ведь потеряй соль свою силу, какой с неё прок? Речушка тогда будет, которой до моря бежать и бежать. Нет уж, пускай её, щиплет.

Секунду назад, кажется, руки ломал да за душу дёргал: за последнего подлеца себя держал. Стыдом рдяным по щекам хлестал да выл на луну. «Какой же я человек, — рычал. — Что во мне за нрав такой топорщится, когда он каждому люпус эст?! Я — люпус, я! Не он. Кому прок принёс? Кого на руках из бури вынес? Хотя бы душу кому нащекотал? Э-э-э, дудки. Дудёнки и блажь... хоть подойди кто, в морду вмажь».

А теперь смирно ходишь, тихо, на всякую крохотулю любуешься. Слеза, брат. Слеза да слово честное — едкое, саднящее, да главно, чтоб честное. Ещё, вон, желание рубаху порвать в два клока да как есть в мир вверзиться. Чтобы мордой в песок. Чтоб эвнойя твоя с летой с морем сливались. Чтоб и сам руки раскидал по сторонам да с жизнью сросся. Чтоб обернулся и — ...приник под красотой и величием, почуял бы себя песчинкой да солинкой. Ан всё един со всем, хотя б и песчинка. Да потому и един, что песчинка: камни-то — те особняком ворчат-ворочаются. Пятки режут. А ежели на горе, так на головы сыплются.

Нет, братик, любуйся а ты снизу, с песчинкина ложа. Так с целый пляж себя почувствуешь, с целое море. С целый мир и больше ещё, коли веришь. Снизу-то оно и небо видно во всю прыть, не знал? Верь а ты: не углядишь, как и с небом срастёшься. Сейчас вон, на чистую, хорошо оно верится... 😉