Фрагмент из книги "Субцивилизация"
Продолжение
начало - в публикациях:
Речь в этой серии публикаций идёт не о длительных свиданиях, как таковых - об этом уже много раз писано-переписано. Да так, что и добавить нечего. Моя задача - представить в данном контексте портрет современного зэка. И лучше всего это можно сделать при участии, точнее - со слов близких родственников самих осуждённых. Поэтому в трёх публикациях по этой теме я буду опираться на диалоги в стенах пункта длительных свиданий, на полученные от них впечатления и последующие за ними размышления...
Эх, ребята-зэки, ребята-арестанты... За эти долгие годы мне поневоле пришлось узнать о многих из них даже больше, чем они сами о себе знали. Включая тех, кому за сорок. Когда и как они научились ходить. Какое первое слово произнесли. Чем болели в детстве. Какая розовая попка у них была, когда их купали в ванночке... А оно мне надо?
Но родственницы их очень хотели утолить свою боль, поведать всем, что они, то есть мы, всё же хорошие люди. И услышать подтверждение. И я, в свою очередь, кивал, подтверждая, что они-мы действительно хорошие, белые и пушистые. А то, что с ними-нами произошло — это всего лишь жестокое недоразумение...
— Доцент, а доцент, ты маленьким был?
— Был...
— У тебя мама, папа был?
— Был...
И все мы их в большей или меньшей степени обманываем. Кто чуть-чуть, кто ощутимее , а кто и практически во всём. Бережём их. Не святая ложь, но ложь во благо. Ни к чему их слишком волновать правдой. И без того им досталось...
(((
Итак, следующая история.
— Он очень хорошим мальчиком рос. Помогал дома во всём. Учился хорошо. Спортом занимался. В соревнованиях участвовал. Столько грамот, медалей у него! — рассказывала солидная дама с выраженным кавказским акцентом.
Она приехала к осуждённому парню лет тридцати из Дагестана. Но не одна. Привезла с собой смуглую девушку с большими чёрными, блестящими глазами, очень скромную. Перед свиданием у них состоялась роспись — бракосочетание.
Чтобы не мешать молодожёнам, женщина почти всё время проводила то на кухне, то в детской комнате на диване, то просто гуляя по коридору. При случае общалась с кем-нибудь из родственников.
Курилка совсем не похожа на исповедальню. И я, тем более, на исповедника. Но ей это было безразлично. Она продолжала свои рассказы:
— Так получилось, что он рос в нашей семье. Мы с мужем заменили ему родителей. Он мой родной племянник, а стал нам, как сын. Такой честный, справедливый. Мы с мужем любовались на него. Вот жениться захотел. Невесту ему привезла. Говорила - потерпите, может пораньше освободят, тогда бы и поженились. Он сказал, тут не отпускают раньше.
Я заёрзал, ожидая вопрос: "Правда ли?".
Что тут скажешь? Отпускают, но не всех подряд. Его, например, точно не отпустят.
Но тётю не интересовали ни моя осведомлённость, ни моё мнение. И очень хорошо - не пришлось ничего выдумывать. Она любила племянника, верила ему. Если он сказал, что здесь раньше срока не отпускают, значит, так оно и есть.
— Странно, конечно, что такие порядки. У него же очень хорошие характеристики. И он рассказывал, начальство им очень довольно, хвалят...
"Эхе-хе. Хвалят... Как бы не перехвалили! Не сглазили б…" - мысленно отвечал я ей, внешне не показывая виду, а только кивая.
Ни тёте, ни невесте его, ни родственникам других осуждённых не показалось странным, что все мы пришли в КДС самостоятельно, по очереди, без сопровождения. А его одного привёл сотрудник в форме инспектора. И потом, по окончании свидания, его одного уведёт другой или тот же инспектор, пораньше остальных. А мы, остальные, по одному будем покидать неспешно это прибежище краткого счастья. Но самостоятельно, без сопровождения. Все будут заняты своим. И опять никто не придаст значения, а отчего к этому молодому кавказскому мужчине такое "особое" отношение. Даже тётя, если и обратит внимание, то сочтёт за знак уважения: и встречают, и провожают...
А всё дело в том, что парень отбывал на то время наказание не просто в зоне строгого режима, а ещё и на строгих условиях отбывания, то есть в изолированном отряде СУС. Причём совсем недавно был переведён туда из БУРа!
БУР — это устаревшее название объекта, называемого так ещё с гулаговских времён. Сокращённое от "Бригада усиленного режима" или "Барак усиленного режима". Его также называют "крышей" или "крыткой". По сути, это тюрьма в тюрьме. Внутренняя тюрьма для самых злостных нарушителей. Туда выдворяют минимум на полгода, а чаще на годы. Сейчас он носит название ПКТ (помещение камерного типа). И обычно на длительные свидания таких не допускают под разными предлогами. Но тут каким-то образом порешали...
Вот тебе и "начальство хвалит", и "хорошие характеристики"!
— Помогаем ему. И деньги посылаем. Вот передачи привезли. Восемьдесят килограммов! Говорит, это на четыре фамилии надо передать. А куда деваться? Рассказывал, зарплату не платят, кормят плохо. Как-нибудь уж проживём. дождёмся...
"Да уж. Действительно несправедливо. Обычно тем, кто ни дня не работал, зарплаты-то должны побольше платить, и кормить по ресторанному меню. Эх, тётя, знали бы вы всю горькую правду… Мурчит-блатует ваш племянник. За ваш счёт..." - опять мысленно ответил я.
— Хотя иногда тоже ему высказываю. Вот, как в этот раз. Велел привезти пятнадцать блоков сигарет! А они сейчас так дорого стоят. Я ему говорю: "Ты же не куришь! Зачем тебе сигареты?". А он: " Ты не понимаешь, это на общее". Я ему: "Какое общее? Я на трёх работах надрываюсь. Муж тоже...". Он: " Надо сделать. Я потом отдам. Это тюрьма. Здесь так принято". Что за порядки? Я и правда, ничего не понимаю…".
"Вот-вот. И я о том же. Не понимаете ничего. И это, наверное, для Вас же лучше".
— Скорее бы вышел. Он же такой добрый всегда был. Но горячий. По молодости в драку ввязался. Не рассчитал. В итоге человек в больнице скончался. Он правоту отстаивал всегда, за друзей — горой.
Несмотря на акцент, женщина очень хорошо владела русским языком. Угадывалось в ней что-то знающее себе цену. Явно образованная, с манерами интеллигентными, можно сказать - светскими, тактична и деликатна.
— Ещё одного не пойму. В тюрьме он изменился сильно. Стал верующим. Это хорошо, конечно. С одной стороны. Но у него это стало уж слишком...
Она не смогла подобрать слова подходящего, чтобы и не осуждающе выглядело, но способно было выразить её недоумение по поводу чрезмерного соблюдения племянником религиозных обрядов.
— Мы, конечно, с Кавказа. Из Дагестана. У нас веру чтут. И молодёжь, и дети. Но в нашей семье это всё как-то не было принято. Уважение, понятно, соблюдали, но всё же… Мой муж — врач, хирург. Я тоже медицинский работник.
"А! Теперь кое-что понятно".
— И он на свободе, дома, тоже к этому не стремился. А здесь, что ни разговор, всё на одно сводит. И от нас начинает требовать. Как бы проповедовать нам. Просто не узнаю его.
"Да-да. Они здесь все почти раскрывают в себе спавшие глубоко в душе религиозные чувства. Словно пытаются друг другу демонстрировать, доказывать безупречность и силу своей веры. Я-то пока в "карантине" работал, всё это наблюдал. У кого, как и что зарождалось и во что потом переросло...".
— Вы представляете, он на неё хиджаб отдел! И велит теперь носить!
"Представляю. Потому что своими глазами видел, как к вечеру первого дня стала она выходить из комнаты, молодая жена-то, с неумело замотанной головой, лишь глаза видны. И что-то не так весел был её взгляд, как в первой половине дня, после брачной росписи...".
— Этого я уже просто не понимаю. Не в средневековьи живём. Но он и слышать ничего не хочет...
"Ждите его домой, милая тётя. Время всё расставит на свои места. Ваша доброта вам зачтётся, как бы ни сложилось в итоге. Лично я готов Вам до земли поклониться. Правда, Вы очень хороший, славный человек".
Тюремные и лагерные истории в книге "СПЕЦБЛОКАДА":
Бумажный формат
Цифровой формат
Что такое "общее", и какое место оно занимает в тюремном сообществе - об этом будет рассказано подробно в других публикациях. Если в двух словах, то это что-то наподобие общественного фонда. Кто им управляет и распоряжается, Вы пока ещё догадываетесь. А вот кто пополняет — уже узнали...
Самому мучительно сознавать, что сижу на шее у родных, хоть ни дня не провёл, сложа руки. С первого дня по прибытии в зону вышел на работу. Все эти годы не знал ни выходных, ни праздников, ни отпусков. Да и не нуждался в них. Зарплату получал. Когда очень скромную, когда скромную, но достаточную, чтоб прожить. Когда и вовсе не получал. Всякое бывало. За любой приработок хватался, за любой "калым". За пучок сигарет, за кулёк чая... Лишь бы не быть обузой. И всё равно стыдно. Очень стыдно, что меня родные женщины поддерживают материально — посылки собирают, передачки оплачивают.
"Не мне судить", — в который раз я уже это повторяю? Но никогда не смогу я понять и принять такую позицию: работать неприемлемо и унизительно. А обирать родных, ещё и обманывая при этом - нормально? почётно? Никто не докажет мне, что это не аморально, не безнравственно и не подло. Более того, в этом скрыты ещё и трусость ("А что скажет братва?"), закомплексованность и неуверенность в себе ("А вдруг надо мной будут смеяться?"). Выходит, трудиться — стрёмно, а жить, паразитируя на собственной семье, да ещё и, у кого есть, на родных детях — это что, здраво?
Вот и придумывают себе оправдание друг перед другом, подгоняя под свою жалкую психологишку старые тюремные понятия, подтасовывая их, прикрываясь ими. Одно дело — проявить дух и пострадать за интересы арестантского общества — это был бы поступок! Тогда не грех и "греться" за счёт "общего". Но другое дело — выставить напоказ собственные амбиции: отказаться от работы или, например, заправлять койку. Кому это на пользу? Обществу зэков? Нет. Только самому себе и своей сомнительной гордыне — прослыть отказником, отрицалово, а за счёт этого повысить свой статус среди остальных.
Протестуешь против режима? Откажись от посылок, передач, свиданий и магазина! Слабо? Охота протестовать отпала?
Конечно, проще жить по принципу: и рыбку съесть и на х** не сесть. Но это уже как-то не по арестантски получается...
Много слушал я мам, бабушек, даже, как видите, тёть, заменивших мам. И неудобно становилось, и горько. Не люблю я этого, стараюсь избегать. Ведь прекрасно понял, для чего им это нужно. Гложет их боль, и они часть этой боли бессознательно перекладывают на меня. А мне от этого не больно. Мне жалко их. Я за всем этим слышу контекст, их внутренний голос: "Правда ведь, я не виновата? Правда, что я была хорошей матерью? Это ведь не моя ошибка воспитания? Я же делала всё, что могла...".