Давно задуманное письмо моему старинному другу на волнующие нас обоих темы.
Дорогой друг!
У нас с тобой за плечами большая жизнь. Мы родились и росли, наверное, в самые счастливые годы, которые только были в истории нашей страны. Наши отцы были фронтовиками, мы знали их молодыми, полными сил, хоть и не всегда радостными. В минуты откровений не раз слышали от них обнадёживающие слова: нам досталось по полной, но хоть у вас все будет хорошо…
И нам было хорошо! И когда бегали в садик, и когда учились в школе, и потом, когда получали профессию: ты – в престижном военном училище, я – в институте. У нас были мечты, были цели, было наполненное смыслом становление в любимом деле, в единожды и навсегда обретенной семье.
Совершенно закономерно мы не приняли с тобой 91-й год. А чуть позже даже пересеклись, нагруженные противогазами, в темном коридоре осажденного Белого дома. Мы были вместе.
Сегодня все по-другому. Нас развели по разным углам русского самосознания. Ты теперь за царя. Искренне, убежденно. Я остаюсь на прежних позициях, бережно, как нательный крест, храню билет члена КПСС.
При встречах мы болезненных тем не касаемся. Слава Богу, нам есть о чем поговорить. Но даже в нашем возрасте может случиться так, что жизнь устроит нам экзамен по главным вопросам. Поэтому хочу объясниться заранее. В надежде, что это позволит нам и в будущем быть вместе, оставаться близкими друзьями, радетелями мира в нашем Отечестве.
Мои взгляды на жизнь сложились не за один день, и не только из прочитанных книг, прослушанных лекций и собственных размышлений. Убеждение в том, что мое миропонимание имеет право на жизнь, и что сам я обязан следовать этому пониманию, стало для меня незыблемым не так давно – лет десять-пятнадцать назад, когда я вдруг осознал, что многие события в моей жизни – от юности до самых зрелых лет, - которые казались мне случайными, странными, необязательными, а иногда и трудно объяснимыми, на самом деле, имеют тесную взаимозависимость и абсолютно реальный смысл. И главное назначение этой череды событий – подвести меня к тем жизненным выводам, которые и легли в основу моего мировоззрения – моего "дома", построенного, как я убежден, «на камне».
Странностей было много.
С самого раннего детства и до юности страстно желал быть врачом, но в последний момент положил в дальний угол приготовленный уже белый халат и пошел в журналистику.
Поступил в Ростовский университет, но по пустяковой причине бросил его (каюсь!) и без малейшей надежды на поступление рванул на журфак МГИМО.
В день объявления результатов конкурсного отбора обнаружил-таки себя зачисленным… в венгерскую языковую группу. Хотя ни о языке, ни о самой Венгрии никогда не помышлял.
На седьмом году трудов в журналистике был приглашен в самую престижную на тот момент «Литературную газету», о работе в которой мечтал, но нежданно-негаданно оказался в Венгрии в качестве будапештского корреспондента советского радио и телевидения.
В 91-м году, несмотря на негласный останкинский бойкот ГКЧП, выступил в эфире в его поддержку и стал изгоем в телевизионном мире (не жалуюсь, просто констатирую факт).
Лет через десять после этого был приглашен на телеканал «Мир» для участия в новом телевизионном проекте. Ехал на подписание контракта, но в результате невероятного стечения обстоятельств в тот же день оказался на встрече с руководством другой, православной телевизионной компании, с которой в итоге и заключил контракт.
Работая в православной организации, я, коммунист по духу, по убеждениям, по образу мыслей, добросовестно осваивал тонкости православного вероучения. Евангелие принял всем сердцем. Чего не скажу о многих церковных функционерах и богословах.
* * *
В этой череде странностей и парадоксов самой большой загадкой для меня стало явление венгерского языка в моей профессиональной, да и просто человеческой судьбе. Пять лет напряженного изучения в режиме повышенной требовательности – за годовую «тройку» по языку отчисление! Семь лет активной работы с языком на радио в качестве диктора. Наконец, пять лет полного погружения в языковую среду во время работы корреспондентом в Будапеште. Язык, по сути, стал вторым родным. Я уже мыслил по-венгерски (когда впервые осознал это, даже не на шутку испугался)! А далее – завершение командировки, возвращение в Москву и ни одного профессионального контакта с языком по сей день. Хочешь-не хочешь, а задумаешься: зачем был дан мне в жизни этот венгерский «пролог»? Столько усилий – и вроде как все впустую! Долгое время вопрос ставил меня в тупик. Но с годами появились некоторые предположения, догадки…
Здесь стоит упомянуть еще об одной частности, которая, тем не менее, во всей этой истории сыграла, как мне кажется, не последнюю роль…
Мне было шесть лет, когда из нашего родного хутора, затерянного в приазовских плавнях, мы всей семьей перебрались в Приморско-Ахтарск – маленький городок на берегу Азовского моря. Друзей поначалу у меня здесь не было, и, помню, я целыми часами просиживал на лужайке перед калиткой нашего двора и наблюдал за течением непривычной для меня городской жизни. Как-то я обратил внимание, что по вечерам по дороге напротив примерно в одно и то же время возвращается с загородного пастбища небольшая стайка козочек и овец. Но не козочки привлекали мое внимание. За стайкой устало брела старая-старая (как мне тогда виделось) согбенная бабушка. Старушка производила впечатление не только смертельно уставшей, но и безысходно бедной. Одета в латанные-перелатанные лохмотья, на голове накручено что-то вроде чалмы, на ногах сношенные в хлам чувяки. Каждый раз, когда бабушка проходила вдали по дороге, все мое мальчишеское нутро сжималось от нестерпимой боли при виде такого горя горького. И однажды я не выдержал. Подбежал к бабушке и расплакался. И только повторял, что очень её жалею…
Старушка оказалась мудрой. Успокоила меня, сказала, что она вовсе не бедствует, что не стоит из-за нее так расстраиваться. И даже пригласила меня к себе в гости. Её старая хатка, по самые окна вросшая в землю, стояла рядом с хлебным магазином, известным всему городу. И однажды, когда с соседскими старшими ребятами мы ходили за хлебом, я заглянул к знакомой бабушке. Запомнились земляной пол в хате, тугие пучки трав, висящие на стенах, аромат чистоты в доме и кулёк припасенных для меня медовых подушечек…
Я чувствовал, что с годами боль, которая пронизывала меня до дрожи при виде проявлений несправедливости этой жизни, все больше и больше притуплялась. Но что-то, наверное, осталось в сердце от того ангельского состояния души, и потому, окончив дипломатический институт, я все же лелеял надежду своей работой помогать людям.
* * *
В советское время большая роль в борьбе с бюрократией, казнокрадством и несправедливостью отводилась прессе. Удостоверение корреспондента газеты приводило в трепет любого чинушу. В 70-е – 80-е годы в авангарде этой борьбы выступала «Литературная газета», возглавляемая писателем Александром Чаковским. Эту газету я выписывал, начиная с седьмого класса. Упивался газетными расследованиями, статьями на темы морали. По именам знал всех ведущих публицистов. В годы учебы в Москве «Литературка» по-прежнему оставалась для меня журналистским Олимпом, и я даже мысли не допускал, что когда-то смогу публиковаться на ее страницах. Однако сложилось так, что в 83-м году в газете была напечатана моя первая критическая статья. Потом было еще три достаточно заметных публикации. И, наконец, я получил чаемое приглашение на работу в редакции. Казалось, сбываются самые сокровенные мечты. Но провидению, как писали когда-то, было угодно изменить радостный для меня ход событий. В те самые дни, когда я уже примерял на себя звание спецкора «ЛГ», как снег на голову на меня, тогда еще сотрудника отдела вещания на Венгрию Гостелерадио СССР, обрушилось назначение корреспондентом в Венгрию. Командировка была неплановой, срочной, отказаться от нее было не в моих силах, и уже через месяц я вместе с семьей оказался в Будапеште.
Очень хорошо помню, как однажды – было это в первый месяц работы – после передачи в Москву очередной «информашки» о «советско-венгерском сотрудничестве», меня охватила оторопь: ведь этими информашками мне предстояло заниматься целых пять лет (!) – в то время стандартный срок пребывания журналиста за рубежом.
Но и в Венгрии все сложилось не совсем так, как мне изначально виделось.
* * *
1984-й год. Венгрия – одна из самых процветающих стран социалистического содружества. С воодушевлением готовится к празднованию 40-летия освобождения Красной армией от фашизма. Промышленные предприятия работают в полную силу, выполняя, в том числе, крупные советские заказы. На подъеме венгерское сельское хозяйство, и тоже в немалой степени потому, что поставляет продукцию на огромный советский рынок. В домах людей достаток. В умах – по большей части согласие и присущий венграм трезвый расчет.
Государству удается, в основном, за счет заимствований поддерживать высокий уровень жизни в стране. Но проблемы в экономике дают о собе знать. Сказываются неблагоприятная конъюнктура на западных рынках, технологическое отставание, внутренний потребительский дефицит. Лечить недуги было решено, среди прочего, ускоренным развитием частного предпринимательства, - так называемого, «второго эшелона» экономики (если считать «первым» - государственный сектор). Параллельно с этим в систему управления народным хозяйством вводились элементы рынка.
Многие в странах социалистического содружества восприняли этот нетривиальный с точки зрения господствующей идеологии шаг венгров как прорыв на новый уровень социалистического строительства. Рассчитывали, что некоторые элементы западного капитализма, притягательного своим потребительским изобилием, позволят обогатить и довольно скромный в этом отношении социализм Восточной Европы.
В Венгрии «зеленый свет» частнику был дан в 1982 году, а уже в 86-м, на втором году моей работы в этой стране, ярко проявились и первые результаты. Только не те, на которые рассчитывали. При том, что в экономике трудностей меньше не стало, заметно выросла напряженность в обществе: пользуясь механизмами, которые теперь и нам хорошо известны по деятельности частного капитала, венгерский частник быстро перекачал из государственного сектора в своих карманы огромные средства, омертвил якобы заработанные деньги в многоэтажных виллах, дорогущих иномарках, антикварных коллекциях и зажил своей, оторванной от проблем и забот народа, жизнью.
Экономические неурядицы у государства, лишенного значительных средств, усугубились. А недовольство обедневших «низов» стало зашкаливать. В прессе заговорили о «грабительском характере» частного предпринимательства, о появлении картелей, мафий, о монопольных ценах, об откровенном жульничестве, об отсутствии какой бы то ни было конкуренции, о фантастическом обогащении частника. Напомню, все это произошло всего за четыре года (!) деятельности, так называемого, «второго эшелона».
Для меня, человека, выросшего в атмосфере коммунистических идеалов, воспитанного учителями-фронтовиками, которые за эти идеалы отдавали свои жизни, для меня все эти реформаторские уродства были ножом по́ сердцу. Я видел: в неброскую социалистическую действительность Венгрии, которая довольно быстро стала мне симпатичной, вторгается нечто гнусное, звериное, враждебное…
* * *
Символом «социальных достижений» венгерского рынка стало восстановление в Будапеште целого квартала ночлежек для бездомных, о чем с помпой объявила центральная пресса. Этот скорбный квартал существовал в венгерской столице с незапамятных времен. Упразднен был с началом социалистического строительства. За ненадобностью. Бездомных в социалистической Венгрии не было. Я был в этом постыдном для человеческой цивилизации месте, готовил репортаж. В довольно просторном дворе несколько одноэтажных домов ангарного типа. Внутри ряды двухярусных кроватей. Теснота. К ночи все места заняты. В распоряжении тех, кто сюда попал, одно лежачее место и стул. Пребывание бесплатное, но только на ночь. Днем постоялец обязан покинуть ночлежку. Мы снимали репортаж рано утром, когда «гости» только расходились. На одном из стульев я увидел модный тогда черный портфель-дипломат и чистый костюм, накинутый на спинку. Хозяин тут же брился. Выяснилось: предприятие по законам новоявленного рынка обанкрочено, зарплаты нет, новую работу найти трудно, платить за квартиру нечем. Так и оказался наш импозантный собеседник в ночлежке…
Когда картина венгерских преобразований, которыми бредили и наши реформаторы, косяками наезжавшие в Будапешт за опытом, стала проясняться, я попытался своими скромными корреспонденциями донести до слушателей правду о частниках, о рынке, об их волчьей сущности. Надо отдать должное московским коллегам, даже в атмосфере перестроечного ража они выдавали эти материалы в эфир. Но что может «глас вопиющего в пустыне»?
Гневную статью под названием «Второй эшелон» или «пятая колонна»?» отправил я и своим кураторам в «Литературную газету». Но в публикации мне отказали. Летом, будучи в отпуске в Москве, зашел в редакцию узнать о причине отказа. Зам. главного редактора, отвечавший за международную тематику, выслушал мои аргументы, и, не задумываясь, жестко отбрил:
- Вы человек догорбачевского периода!
В этом статусе и пребываю по сей день.
Продолжение следует.