Остросюжетный роман по реальной жизни женщины-майора.
Остальные главы в подборке.
В коридоре Генпрокуратуры супруг, в своей привычной манере, рванул яростным шагом вперёд к выходу, а мы с министром двигались за ним не менее злыми: я – потому что не намеревалась просить прощения у фермера, а силовик – потому что не знал, как вернуть в казну потраченные на оплату долга деньги.
– Вы мне обещали вернуть одолженную сумму! – тихо сказал он мне.
– По частям. У меня нет таких денег.
– Но первый раз были, когда вы отсрочку выбили.
– Откуда у неё суммы, выше годовой зарплаты? – резко развернулся полковник, услышав нашу беседу, и взвинченным тоном сказал: – Я покрою долг из своих сбережений! А с тобой, дорогая жена, мы в машине поговорим о том, откуда ты два миллиона достала и выложила, чтобы отсрочить выплату кредита. В моём автомобиле поедешь.
Я закатила глаза – злая, расстроенная и уже понимавшая, что отчитывать меня будут жёстко.
– Не смей мне рожи корчить. Дрянь такая, – схватил он меня за плечо.
– Полковник, я Вас прошу, спокойнее! – заступился министр. – Да, капитан с её женскими мозгами, конечно, напортачила, но она женщина, и им свойственны логические ошибки, и это надо учитывать, и быть к ним снисходительнее.
– А Вам, министр, моя отдельная «благодарность», что скрыли от меня этот кредит с долгом. Выходит, в корреспонденции моей копались. Мне же, как и Вам, должно было прийти уведомление от исполнительного производства.
– Полковник, не забывайтесь. Тон поубавьте. Вы не с другом ругаетесь. И не с женой своей. А со старшим по статусу.
– Вы бы таким смелым в кабинете генпрокурора были, а то мямлили там что–то невнятное.
– Официальный письменный выговор Вам от меня обеспечен за то, что со старшим по иерархии неуважительно говорите.
Супруг пренебрежительно махнул рукой, демонстрируя, что это его не волнует, и снова пошёл вперёд.
– Почему мы адвоката не наняли? – спросила я министра, верившая, что от защитника мог бы быть толк, и что эта идея с извинением перед фермером могла бы быть отклонена.
– А что бы это изменило? Генпрокурор не любит, когда к нему приходят с защитниками, и результат мог бы быть только хуже.
– Хуже того, что нам придётся извиняться перед мразью? – возмутилась я. – Генпрокурор из личной ненависти это сделал, потому что все мы замешаны в отсидке бывшего министра – дружка его, которому я ещё и пах прострелила. Вот он и злится.
– А тебя только это волнует? – вновь вернулся полковник и навис надо мной. – Что тебе на камеру «прошу прощения» сказать будет надо?
– Это меня оскорбляет! – тихо ответила я, стараясь не вводить его в ещё большую ярость.
– Если бы ты не спала с фермером и с бывшим министром, как и с остальными мужчинами, ничего бы из этого не случилось.
– Может, и мне перечислить всех шлюх, с которыми ты спал, и обвинить во всех бедах только их?
– Простите, я не хочу быть свидетелем ваших семейных разборок! – вмешался министр. – И я бы посоветовал Вам, полковник, выпить успокоительного и Ваших таблеток, чтобы повторный инсульт не случился. В конце концов, на данный момент проблемы решились. Деньги в казну мы вернём, как Вы мне пообещали, а уж как прощение попросить – да так, чтоб и самой не оскорбиться – можно придумать.
– Извините, – недовольным голосом ответил полковник, и мы наконец вышли из здания.
Я села в чёрное престижное авто своего супруга, которое, как и прежде, водил шофёр, и попросила у того аптечку. Мне не хотелось, чтобы муж вновь получил инсульт или осложнения сосудистой деменции. Я ведь понимала, что его чрезмерная агрессия могла быть обусловлена болезнью, а не только личными эмоциями. Усугублять такое состояние не хотелось, ведь было неизвестно, к чему оно могло привести и его, и меня. И хоть меня и саму трясло от страха перед мужем, я не могла поступить иначе и должна была настоять на лекарстве.
Полковник плюхнулся рядом со мной, громко захлопнув дверь автомобиля и, поправив брюки с кителем, махнул шофёру рукой отъезжать.
– Таблетки свои выпей, – протянула я ему воду с аптечкой.
– Какая забота! Золото – не жена! – проглотил он медикаменты, но всё ещё повышенным тоном продолжил:
– Как я устал, что всю жизнь ты что–то скрываешь! О чём–то врёшь. Хитришь! Изворачиваешь!
– Обстоятельства заставляют, – спокойно дала я ответ.
– Ты никогда не слушала моих советов, и из–за этого попадала в беды, из которых вытаскивал тебя я. Я сказал уволить секретаршу, которая – лишняя блажь в нашем центре, и братца своего, морального урода, убрать из моего учреждения. Ты это сделала? – закричал муж, и я закрыла уши ладонями, ведь звук его голоса ударил по ним, как и по нервам.
– Не смей закрываться, слышишь, не смей! – он насильно убрал мои руки от лица и надавал мне лёгких пощёчин.
– Хватит меня бить! – разрыдавшись, крикнула я ему. – Хватит! Я выживаю как могу.
– У тебя всё есть для нормальной жизни: карьера, работа, муж, дом, машина, шмотки дорогие, – потрепал он лацкан моего пиджака.
Шофёр, соболезнующе мне, глядел на эту сцену в зеркало на лобовом стекле, но не осмелился сказать ни слова своему начальнику и старшему по званию. Муж махнул ему рукой – на дорогу смотреть, – и тот подчинился.
Я рыдала, глядя в окно, как уже не раз в своей жизни: оно было единственным спасением от деспотичного мужа. Мне, как кошке, казалось: если не вижу – то и опасность где–то далеко и не видит меня.
– Значит, это ничтожество – твой брат – соблазнил секретаршу, и она оформила кредит на своё имя, а в залог моих собак записала?
Я просто плакала и не хотела отвечать.
– Как твою подпись подделали? Говори!
– Я не заметила, что подписала ту бумагу, а ксерокс моего паспорта у секретарши был.
– Что? Не заметила, что подписала? Как можно… Быть такой невнимательной к работе, к документам, что приносят на подпись?! Как можно не заметить? – снова ударил он меня по щеке, только в это раз гораздо сильней. – Я тебя спрашиваю, как можно не заметить, что подписываешь? Это жа халатность в моём центре кинологии, где ты работаешь начальницей!
Он замахнулся, но я зажмурилась.
– Я тебе центр доверил! Я тебе лучших собак доверил! Чемпионов! Да вращивать их, дрессировать, содержать стоит гораздо больше этих четырёх миллионов! Ты это понимаешь? – больно ткнул он меня рукой в голову.
– Прости!
– А чтобы бы было, если бы их у нас забрали? И ради чего? Чтобы твой братец в карты сыграл? Дура ты бестолковая! Я тебя с первого дня знакомства учу экономить, знать цену деньгам, правильно вложениями распоряжаться!
– Но я решила этот вопрос! И ищеек никто не забрал! – хныкала я.
– Да, и интересно как? Откуда у тебя такие деньги? Свыше двух миллионов? Левый доход от меня тайком имеешь?
– Нет, нет, – замотала я головой испугавшись, что он догадается об аджилити. – Мне... итальянский акционер одолжил, – на ходу придумала я.
– Два миллиона? А возвращать их ты как должна? Спать с ним?
– Нет, – вновь закачала я головой, а муж схватил меня за плечи и начал трясти.
– «Говори», я сказал! Я из тебя всё вытрясу, а дома ещё и выбью!
– Он просто одолжил, чтобы собаки в центре остались! Чтобы их не забрали в счёт долга. Чтобы наш центр существовал.
– То есть я макароннику теперь ещё и должен за то, что центр мой спас! Спасибо тебе, милая. Ты либо дура, либо снова что–то скрываешь. Но ничего, с итальянцем я сам поговорю, – отпустил он мои плечи.
– Едем в центр, – скомандовал он шофёру, а потом повернулся ко мне. – Хочу побеседовать с акционером об «одолженных» миллионах до того, как ты успеешь его предупредить. И не дай Бог я узнаю, что ты солгала и у вас с ним договор по чёрному доходу или адюльтер.
– Да нет же! Я правду говорю! Не нужно ничего перепроверять! – напряглась я от мысли о том, что иностранец мог выдать иную версию: моей он ведь не знал.
– Дальше что было? – проигнорировал муж мою просьбу.
– Дальше министр полностью закрыл кредит.
– Больше четырёх миллионов! И у тебя под носом! – он схватился за голову. – А теперь я из своего кармана должен два государству подарить! И всё почему? Потому что ты не заметила, что подписала, – спокойным, но расстроенным голосом подытожил он.
– Я же сказала: «прости».
– Одного «прости» тут будет мало. Я должен убедиться, что рабочей халатности в тебе не останется, – насупленно сказал муж, а мне стало жутко...
– Ты, значит, эту дуру–секретаршу с собой на разборку с фермером брала? – продолжил он расспрос грозным, но относительно спокойным тоном.
– Да. Хотела показать ей, с кем она собиралась связать свою жизнь.
– Ещё одна глупость. Потому что из всех она – самое слабое звено. Женщина, которой не просто ничего не досталось, но которая ещё и потеряла возлюбленного и веру в мужчин после вашего вояжа. Она была в отчаянии, и надавить на неё в генпрокуратуре было проще всего. Её нельзя было брать в «свидетели» расправы. Но ничего, посидит у меня за аферу вместе с твоим братцем – окрепнет.
– Ты же не хочешь подать на них иск? – я испуганно взглянула на мужа.
– Очень хочу. Сейчас кредит уже выплачен, дело по нему закрыто, собаки остались при нас, и скандала для центра это не вызовет. Теперь позор падёт только на этих двоих.
– Но девушка по наивности попалась, а брат лечится… он не сможет в тюрьме.
– Просто закрой свой рот и смотри в окно! – закончил муж допрос с пристрастием. – А если попытаешься мне помешать, или снова что–то скроешь, или снова не заметишь, что подписываешь – пеняй на себя.
Да, в этой неприятной истории моего мужа больше всего бесила потеря денежных средств, что неудивительно, учитывая его запредельную скупость. К тому же сумма действительно была внушительной. Я это понимала: он копил эти миллионы годами, усердно работая над собаками центра. Теперь ему приходилось безвозвратно отдать их государству… из–за моей глупости. Я ведь и правда не должна была нанимать своего брата в работники центра, прекрасно зная гнилую натуру нашего рода. А ещё лейтенант… Я знала о его романе с моей секретаршей и догадывалась, что добром это не кончится, но представить такие масштабы не могла. В общем, я действительно была виновата, а потому не слишком перечила мужу.
Другое, что вывело его из себя, – то, что его, хозяина центра и собак–чемпионов, даже не поставили в известность о том, что этих животных чуть не забрали в счёт закрытия долга. Я бы тоже бесилась. Единственное, в чём он был неправ, – в чрезмерной агрессии и в том, что помимо голоса поднимал на меня и руку. Здесь было две составляющие: его убеждённость в том, что женщину можно наказывать за проступки, и сосудистая деменция.
Ну, и, конечно его напугали те риски, которым я косвенно подвергла его любимых питомцев.
– Ciao, – зашёл полковник в кабинет итальянца, грубо втолкнув меня в него первой.
– Oh Dio! Что происходит? – вскочил акционер из–за стола и, подбежав ко мне, бережно взял за плечи.
– Руки прочь от моей жены! – оттолкнул его супруг. – Честно ответишь на мои вопросы, и с ней ничего не случится. Хотя… это тоже зависит от твоих ответов. В общем, посмотрим какй пойдёт. Главное, отвечай искренне!
– Sei pazza! Вы не в себе, синьор. У Вас обострение болезни! Это же Ваша жена, – попытался итальянец вновь подойти ко мне, но муж остановил его ладонью в грудь, а меня напротив, отодвинул назад.
– Да, это моя любимая жена, о которой я узнал сегодня много интересного. И связано это отчасти с тобой.
Акционер взглянул на меня, испугавшись того, что полковник узнал об аджилити, но я коротко качнула головой.
– Когда в мой центр пришла судебный пристав, чтобы забрать моих собак в счет долга, откуда у моей жены нашлись деньги на отсрочку?
– Come? Простите, но я не знаю, – растерянно развёл итальянец руками.
– А если подумать? Помни, что от твоих ответов зависит её благополучие.
– Но откуда мне знать?
– Что ты мне врёшь? – неожиданно полковник дал оплеуху иностранцу, и того отшатнуло в сторону.
– Да как Вы смеете? Я иностранный подданый, мои родители – послы, а родственники из «семьи», и в отличие от Вашей жены, я могу дать отпор. Да и за неё могу, если попросит. Поэтому не смейте меня бить и мне угрожать!
– Щенок, – схватил супруг итальянца за грудки и, прижав к стенке, зажал его горло предплечьем, настолько массивным, что было как раз по длине горла акционера. – Ты что, меня пугать собрался? Мафией и дипломатами? Да плевать я хотел и на них, и на твои пугалки!
Я ошарашенно наблюдала эту сцену и очень переживала за итальянского акционера – недрачливого и по сравнению с супругом слабоватого, однако не вмешивалась, ибо сама боялась разгневанного мужа. Я, скорее, застыла, не веря своим глазам. После новости о кредите, полковника сильно занесло, и бил он морду всем.
– Жена говорит, что это ты ей деньги одолжил на отсрочку выплат по кредиту. Это правда? – пытал иностранца мой муж.
Покрасневший от удушья, с расширенными глазами, тот прохрипел что–то в ответ, и его могучий противник убрал предплечье с горла.
– Да... одолжил, – с трудом откашлявшись, ответил итальянец.
– И что ты хочешь получить взамен?
– Я просто… спас наш центр, ведь… без этих собак, мы все бы потерпели крах, – едва выдавливая из себя полунемые слова, держал он ответ.
– Обычно, в нашей стране, когда такое случается, приходят к владельцу имущества, и преставляют счёт за щедрую помощь. А ты ко мне не пришёл как мужчина к мужчине. Ты сделку заключил с моей женой. Значит, питаешь к ней интерес: либо материальный, либо интимный! Так я повторю вопрос: что она должна тебе взамен: какую–то сделку или желанное тело?
– Мы никогда… любовниками не были.
– Но заговоры за мной спиной плели. Уже даже тот факт, что о кредите знали все, кроме меня, потверждает это. Может, вы на пару тёмные делишки в моём центре мутите? Не верю я в мужское благородство, которое стоит два миллиона с лишним.
– Послушайте, я не бедный человек, и мог себе позволить внести те деньги в долг. А сделал я это, если хотите слышать правду, потому что в противном случае: забрали бы собак, а Вы бы узнали об этом и рассердились на жену. А я… а я её люблю, и в моей стране, мужчины умеют делать красивые поступки во имя любви. И ещё, прошу не забывать, я крупный акционер этого центра, и потеря элитных собак, ударила бы и по моему кошельку суммой гораздо большей, что эти гроши, – потирая пальцами горло и, скревив от гнева губы, кидался итальянец козырями.
Несколько долгих секунд полковник вкрадчиво смотрел ему в глаза, но второй аргумент для мужа был действительно весомым.
– Узнаю, что проворачиваете что–то за моей спиной, убью обоих, – подытожил встречу супруг и, небрежно схватив меня за плечо, вывел из кабинета.
– Кто ещё знал об этой истории с кредитом, и подло умолчал от меня? – злобно спросил он меня, остановившись в приёмной.
– Юрист, конечно.
– Юрист нашего кинологического центра?
– Да.
– Значит, юриста уволить!
– Но почему?
– Потому что я так сказал! – вновь прозвучала пощечина, отвешанная мне супругом, которая была похлеще предыдущих. – «Поступок во имя любви»! Любит он, видите ли, тебя. Романтик чёртов! Смотри у меня! – подтолкнул он меня в спину. – Домой пошли!
Ощутив жар щеки под ладонью, я словно прикоснулось к жгущей ревности, что муж не показал акционеру, но, не вынеся её пыла в своём сердце, передал во владение мне. В ней же кипело и подозрение на мою неверность, и предупреждение «не сметь».
Как только мы приехали домой, мой муж прошёл в гостиную, не раздеваясь. Я выглянула из прихожей, следя за его действиями. Он подошёл к своему роскошному стеклянному бару с богатым выбором напитков и вытащил бутылку рома. Наполнив стакан, он тут же его опустошил. Затем – второй.
– Милый, прошу тебя, не пей, – тихо и мягко попросила я.
Я беспокоилась и за здоровье полковника, и за то, каким он становился после выпивки – непредсказуемым, воинственным, жестоким.
– Иди на кухню ужин готовить, – грубо ответил он.
– Я не кухарка! – возмутилась я, хотя мой тон не выдал вспыхнувшего гнева.
– Ты – моя жена, – сквозь стиснутые зубы процедил он и угрожающе шагнул в мою сторону. – Ты должна слушаться меня, а не огрызаться! Ты должна делиться со мной, советоваться, а не скрывать страшные тайны, происходящие за кулисами моего кинологического центра, – на последних словах он повысил голос и ударил кулаком себя в грудь. – На кухню, я сказал!
Испугавшись, я, конечно же, исполнила приказ, а он, отступив, сел на диван и включил телевизор.
Я даже не помню, что стала готовить: какое–то совершенно бессмысленное блюдо – кажется, смешала сырую гречку с консервированными оливками и кружочками варёной колбасы, а сверху зачем–то добавила ложку хреновой заправки. Я делала всё автоматически, не понимая, что вообще выходит в кастрюле, которую залила водой и поставила на плиту. Потом принялась за салат. Я просто резала овощи ножом на деревенской разделочной доске и, под стук острия о дерево, панически молилась, чтобы муж успокоился и уснул.
Через пару минут напряжённой тишины я услышала, как полковник полез в свой сейф, а затем – шуршание денег и шелест страниц его чековой книжки. Я поняла, что он готовит сумму для министра – те два миллиона, что обещал вернуть в казну. Я перестала стучать ножом и затихла. Я знала, насколько болезненным был для него этот момент. Удар по его скупердяйству было ни с чем не сравнить.
Очень тихо и осторожно я опустилась на стул и зажала рот холодной ладонью, будто боялась закричать от страха. Дышала я тоже очень медленно, словно темп моего дыхания мог привлечь его на кухню, где сидела я – виновница его горя.
Входная дверь хлопнула, и я поняла, что муж ушёл. Выдохнув, я встала со стула и продолжила готовить нелепую стряпню.
Перемывая посуду после готовки, я немного отошла от стресса, а в кастрюле, поднимая пар, на медленном огне дожидалась ужина моя странная гречка. Замок входной двери скрипнул, и я выключила воду, вновь обращаясь в полную тишину. Супруг вошёл в квартиру, но по звукам того, как он стал раздеваться, я поняла, что он примирился с денежной потерей, и, включив воду, продолжила мыть использованную посуду.
Вскоре полковник появился в кухонном проёме, и я осторожно взглянула на него. На нём всё ещё была офицерская форма, только китель и галстук он снял, оставшись в белой сорочке, наглаженной мной, с закатанными до локтя рукавами. Я удивилась тому, что он не переоделся в домашнее и напряглась, ведь, оставаясь в форме, муж немногозначно намекал на всю серьёзность того вечера, и его присутствия в нём.
– Вытри руки и выходи в гостиную, – сказал он уравновешанным, но до ужаса холодным тоном.
Не желая нагнетать обстановку вопросами, я просто сделала, как было велено.
Полковник стоял у стола в полумраке гостиной комнаты. Его руки были заправлены в карманы брюк, а взор устремлён в сумрак города за окном. Я подошла ближе и, встав рядом, молча взглянула на него.
– Положи руки на стол, ладонями вверх, – приказал муж, посмотрев мне в глаза.
– Зач… – не договорив вопроса, я исполнила приказ.
Его руки скользнули к пряжке ремня на форменных брюках. Догадавшись о том, что задумал супруг, я тут же отпрянула назад.
– Прошу тебя, не надо! Что это за извращение – лупить меня по рукам? Откуда ты этому набрался?
– От отца, – ледяным и невозмутимым тоном ответил полковник. – Он так учил меня быть лучшим в школе, когда я плохо контрольные писал.
– Но ты не твой отец, а я не школьница! – с мольбой в глазах сказала я.
– Ты не умеешь работать с документами, которые держишь в этих руках. По твоей халатности и невнимательности мы понесли убытки. И я говорю не только о тех двух миллионах, что я только что выбросил на ветер. Я говорю о рисках для собак, для центра, для всех подчинённых, работающих в нём. Ты – начальница, и в ответе за многое, вот только ответственности у тебя нет. Клади руки на стол!
– Я уже осознала свою ошибку! – сведя в отчаянии брови, ответила я, глядя на мужа снизу вверх, как мышка на сокола.
– Мой отец считал так: сколько словами ни учи – в голову не попадёт, а научи один раз болью, и ошибка никогда не повторится. Потому что каждый раз, приближаясь к краю, ты будешь помнить, как больно падать.
Я горько сглотнула и замотала головой в отказ.
– Ты считаешь, что провинившихся следует наказывать, не так ли? Разве не за этим ты поехала к фермеру? Наказать за преступление и проучить. Разве не за этим секретаршу туда повезла – урок преподать?
– Я хотела отомстить, а не наказать.
– Это то же самое. Суть одна: справедливость. Ты же так любишь это слово. Но если ты считаешь, что можешь наказывать других за провинности, то почему ты так уверена, что тот же закон не действует в обратную сторону, когда виновата ты? Или ты считаешь, что твоей вины в последних проблемах нет?
Я промолчала, ведь действительно испытывала вину – и именно на это муж и давил. Манипулировал этим чувством. Нехотя, я глупо вертелась то вправо, то влево, а он смотрел на меня непреклонным взглядом хищных глаз, терпеливо ожидая, когда же я решусь на неизбежное.
И вот… я медленно положила руки ладонями вверх и позволила ему наказать и «научить» меня.
Удары жгли болью, и после каждого я одёргивала руки, прижимая их к груди, тихонько плача от пламени, сжигающего кожу. А затем всё повторялось вновь.
Когда экзекуция была завершена, супруг спросил:
– Ну что, теперь ты поняла, как с важными бумагами работать, чтобы никто не пострадал?
Я закивала, «придавив» к себе побитые руки и молча роняя слёзы с ресниц.
– Теперь иди, заканчивай на кухне и накрывай на стол.
– Но у меня ладони болят… – сквозь тихие всхлипы промолвила я.
– Исполняй приказ! – сказал учитель, заправляя ремень в шлёвки брюк.
***
Спасибо за внимание к роману!
Цикл книг "Начальница-майор":
Остальные главы "Приказано исполнить: Вторая грань" (пятая книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить: Под прицелом" (четвёртая книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 2)" (третья книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 1)" (вторая книга из цикла)
Все главы - "Личный секретарь" (первая книга из цикла)
Галеб (страничка автора)