— Не открывай, — прошептала Таня, когда звонок дрогнул второй раз. — Если это она, я не готова.
— Поздно, — ответил Аркадий, уже дотянувшись до ручки. — Она слышит, как мы шевелимся.
— Тогда хотя бы не улыбайся сразу, — попросила Таня. — Дай мне две минуты… Ты же знаешь.
Дверь распахнулась, и зимний воздух, пахнущий мокрыми варежками и дорогим шлейфом чужой парфюмерии, впустил в прихожую Валентину Петровну. Шапка с тёмным мехом, длинный шарф, сверкающие серёжки — всё на ней было из того, что «надолго и серьёзно». За ней, как хвост кометы, влетели пакеты, пакеты, пакеты.
— Ну что, мои дорогие! — бодро произнесла она, разуваясь аккуратно, как в кабинете у терапевта. — Не развалишься, если один разок Новый год у тебя справим, а? — Она кинула на Таню прищуренный взгляд, в котором лазурь оправы очков отражала лампу в прихожей. — Пятый год — это же ещё не традиция, это… черновик.
Таня прикусила губу, бросила быстрый взгляд на Аркадия — тот сделал вид, что разглаживает коврик. Внутри у неё тихо поднималась волна — не злость, нет, что-то тяжёлое и вязкое, от слова «черновик», от этой странной лёгкости, с которой чужие люди распределяют твои силы и время.
— Проходите, — мирно сказала она и отступила, уступая коридор.
Сразу началось. С порога затарахтел домофон — Зоя со своей компанией стояли внизу, звонок от соседки с пятого — «А вы надолго? У меня племянница поспать приехала, вдруг ночью шум, только потише, ладно?» — собака из ванной, оставленная там «на минуточку», повизгивала и царапала дверь. Из кухни подтянулся запах холодной рыбы, вынутой слишком рано.
— Танюша, где у тебя кастрюля большая? — в голосе Валентины Петровны зазвенело хозяйственное — не требовательное, нет — такое, когда человек искренне думает, что помогает. — Я сейчас перезасолю огурцы, те, что Зоя привезёт, они у них всегда слабые.
— Вон там, — Таня кивнула не глядя. — В нижнем шкафу.
Она пошла в спальню, закрыла двери, прислонилась спиной к шкафу. «Три вдоха — длинных. Два выдоха — длиннее». На столе лежала тетрадь — плотная, в синей обложке, без названия. Таня долго её боялась. Наконец месяц назад решилась: выписывать по вечерам то, что хочет помнить, и то, что надо выбросить из головы. И то, что пока сказать вслух не получается.
Она открыла тетрадь, провела пальцем по предыдущим строкам: «Не спорить сразу. Не доказывать из принципа. Дождаться, когда слова внутри станут ровными». А потом написала новое: «Сегодня. Если снова скажут "не развалишься". Если начнут называть "черновиком" мою жизнь. Я выйду в подъезд и посижу на первом пролёте. Десять минут. И вернусь сама, потому что это мой дом. И мой праздник тоже».
Она захлопнула тетрадь, спрятала её под стопку полотенец и вышла.
— Таня! Ну где ты? — из кухни донёсся голос Зои, уже хрипловатый от скорости. — Ты поставила чайник? У нас Игорь без чая злой, как оса!
— Поставила, — ответила Таня, проходя мимо. — И чашки там же.
— О, Аркашка! — Зоя повисла у брата на шее. — Выручай! Мы салфетки забыли. Синие, помнишь? Под скатерть. Держи Федю, я быстренько вверх забегу — там на стоянке машина неправильно стала, нам перепарковать…
Таня поймала взгляд сына Зои: мальчишка в зелёной куртке, серьёзный, с мокрым носом. Он ведёт себя так, будто ему поручили нести во дворе воображаемый флаг. Солидно, ответственно, слишком для его лет. Она улыбнулась ему, кивнула. Тот кивнул в ответ.
— Не развалишься, — тихо, уже почти устало, повторила Валентина Петровна, проходя мимо с миской в руках. — Смотри, как всё славно получается. Ты только не волнуйся заранее. Сама себя и утомляешь.
Таня вдохнула. И вышла в подъезд.
Лестница пахла сырым бетоном и старым известковым раствором. На площадке между этажами лежали две высохшие ветки ели, припорошённые пылью — видимо, кто-то ещё в прошлом году тащил через лестничный пролёт ёлку, и ветки так и остались жить здесь, как забытое обещание.
Таня села на ступеньку, прислонилась к перилам, закрыла глаза. Оказалось, десять минут — это много. Достаточно, чтобы услышать, как за стенкой ругаются из-за зарядки, как внизу сосед с третьего пробует новую сигнализацию на машине, как наверху кто-то кашляет и нежно говорит: «Потерпи, сейчас согрею».
Дверь приоткрылась. Аркадий просунул голову.
— Ты сходила, — сказал он неуверенно. — Я… я думал, ты передумала.
— А я думала, ты не придёшь звать, — Танины губы дёрнулись. — И у нас было бы равновесие.
— Пойдём, — улыбнулся он какой-то детской робкой улыбкой. — У меня получилось нарезать селёдку тонко. Мама сказала — тонко. И это победа.
— Это победа, — согласилась она. — Пойдём.
Они вернулись в квартиру, и в ту же минуту в прихожую ворвался громкий мужской голос: дядя Коля. Его невозможно было перепутать — широкая ладонь с золотым кольцом, разговоры как тосты, и вечная радость от того, что «все вместе».
— Так! — дядя Коля поставил на пол пакет, который хрустнул бутылками. — У кого тут самый правильный стол? Я сейчас расскажу, как в сорок восьмом мы…
— Коля, — остановила его Валентина Петровна. — Не надо «в сорок восьмом». Ты уже всё рассказал. Пойдём лучше тарелки разложим.
— Разложим! — согласился он и неожиданно погладил Таню по плечу. — Ты не переживай. Сегодня без стресса. Я за порядок!
Это звучало как обещание человека, который не умеет его выполнять. Но Таня кивнула. Сейчас любая вежливая фраза казалась неплохой новостью.
К полуночи дом гудел. Соседка с пятого даже пару раз стучала в батарею — «тише там!» — и собака в ванной ответно взвыла, словно тоже требовала соблюдения правил. Таня разливала напитки, чистила мандарины, вешала на дверцу холодильника криво нарисованный Федей снеговик — в углу было написано «для тёти Тани». Аркадий, красный от жара, ходил из кухни в комнату и обратно. Валентина Петровна краем глаза следила за всем, что происходит, но в этот раз как будто старалась не говорить лишнего. Или казалось.
Последними пришли две девочки-подростка — дочери двоюродной сестры. Они вошли молча, с наушниками. У них было одинаковое серое пальто, и одинаково нераскрытые лица. Таня подвела их к комнате, где уже лежали сложенные пледы.
— Если захотите тишины — тут можно закрыться, — сказала она. — Только окно не открывайте — створка клинит.
Одна из девочек, повыше, посмотрела на Таню и выдохнула:
— Спасибо, тётя. У вас… пахнет ванилью.
Таня удивилась. Она не любила ваниль. Но вспомнила про ароматическую свечку, которую в прошлом году подарила Лера — подруга со школьной скамьи. Свечка валялась в шкафу целый год, пока Таня накануне не зажгла её «для виду». И вот теперь девочка, которую она видит два раза в год, сказала ей про запах дома. Это почему-то тронуло.
Бой курантов они встретили с обязательным «ура!» и тихим Таниным желанием, которое она произнесла про себя так отчётливо, как будто это звуки: «Пусть в этом году в нашем доме будет принято хотя бы одно новое правило, о котором мы не будем спорить». Фейерверки загремели в окнах, собака в ванной наконец успокоилась — ей принесли косточку, — и Таня вышла на балкон. Там было свежо и тихо — за стеклопакетом, как в аквариуме.
— Тань, ты… — Аркадий подошёл сзади, взял её за плечи. — Прости. Я знаю, что тебе нелегко.
— Мне нелегко не от людей, — сказала она. — Мне трудно от того, что всё каждый раз как будто из меня. И если я не потяну — все рухнет. А я не хочу быть стеной.
— Ты не стена, — сказал он и, к своему удивлению, поверил в собственные слова. — Просто все привыкли, что ты умеешь.
— А я хочу привыкнуть, что я могу не всё, — улыбнулась она едва заметно. — И чтобы мир от этого продолжал стоять.
— Слушай, — Аркадий замялся. — Завтра надо поехать на склад. Помнишь ту ячейку, которую мы брали вместе с отцом? Срок заканчивается. Мама говорила… ну, она сейчас говорит, что там «ничего». Но лучше посмотреть.
— Завтра? — Таня приподняла бровь. — Первого января?
— Там охрана сменная. Дядя Славик наш на воротах будет. Он всех знает. Скажет — пустит.
Таня кивнула. Ей вдруг захотелось в пустой склад — в металлический, холодный, без запаха ванили и без многоголосицы. Посмотреть чужие коробки, понять, что у вещей, в отличие от людей, есть честная простота. Они либо есть, либо их нет.
Утром первого января в восемь они уже шли по двору, который был похож на пустынный экран — снег, дворовые сугробы, отпечатки чьих-то следов, темновато-синее небо. Валентина Петровна осталась в квартире «проконтролировать порядок», но Таня знала — той тоже нужно было остаться одной. Дом после праздника похож на сцену после спектакля — ты идёшь по ней и, нащупывая ногой выщербленные доски, вспоминаешь, где подскользнулся и где аплодировали.
Склад находился на окраине — серые боксы с отсыревшими замками, бетонная дорожка вдоль рядов. Дядя Славик сидел в будке в ватнике, пил чай из литровой баночки.
— Аркаш, Танюшка, — обрадовался он. — С Новым… — махнул рукой. — Эх вы, в праздник — в кладбище вещей. Ну да ладно. Ключи есть?
— Есть, — Аркадий достал связку, на которой висела страшная, кривая железка — от чего-то очень советского.
Они дошли до ячейки. Аркадий вставил ключ, замок не сразу сдавался — зарычал, как старый пёс, и щёлкнул. Роллетная дверь поднялась с ржавым скрипом. Внутри пахло пылью, картоном и чем-то, что Таня не сразу опознала — как будто перемолотый временем табак.
— Я в прошлый раз заходил с отцом, — тихо сказал Аркадий. — Он… — он сглотнул. — Он тогда про тюрьмы шутил. Что склады — это тюрьмы для вещей. «Сидят, сидят, ждут родственников на свидание».
Таня улыбнулась краешком губ. Перед ними открывалась простая геометрия коробок: несколько высоких, одна низкая, на верхней — зелёная полоска, будто кто-то отмечал уровни. На боковой коробке синим маркером было написано «Праздники».
— «Праздники», — прочитала Таня. — Это символично.
Они начали разбирать. Плёнки, коробки с ёлочными шариками — стеклянные, старые, тяжёлые, тонкие. В одной лежал памятный шар с золотым протёртым «1969». Таня поднесла его к свету, и внутри словно закрутился крошечный мороз.
— Осторожно, — сказал Аркадий. — Уронишь — не склеим.
— Я знаю, — ответила Таня. — Это как с некоторыми словами.
На дне «Праздников» лежал маленький ковёр-полотенце. Под ним — коробочка с магнитной защёлкой. Аркадий открыл её. Внутри — кассета. Чёрная, без наклейки, с белой полосой для подписи, на которой чьей-то рукой было выведено: «31/12/…» — вместо года стояли два размазанных нуля.
— Плеера у нас нет, — сказал Аркадий. — И магнитофона нет.
— У дяди Славика есть, — сказала Таня неожиданно. — Я видела у него «Электронику» в будке. Он собирает старьё.
Они вернулись к будке. Дядя Славик переставил банку, выругался на самовар, который плюнул кипятком.
— Плеер? — удивился он. — А зачем вам? Вы кто вообще такие, дети винила? — Но коробку из-под «Электроники» всё-таки достал.
Они перемотали кассету. Щёлк. Шшшш. Потом голос — неясный, как будто идёт из другой комнаты.
«…я записываю — смешно, конечно. А чего нет. Сегодня опять собираются. Я не устаю? Нет. Я… я так не умею любить, наверное, по-другому. У меня это вот так — чтобы все вместе. Ты смеёшься, Валя. Ты скажешь — "не развалишься". А я… — шорох — … а я знаю, что ты иногда от этих слов злость прячешь. Но давай договоримся. Если когда-нибудь они не захотят — мы не будем заставлять. Потому что любовь — это не настояние. Это терпение. Пиши давай, да? — смех. — Я записал. Всё, хватит. Пойду вешать шар с шестьдесят девятого».
Голос умолк. Таня стояла, держась пальцами за край стола. Ничего особенного не было сказано. Никакой тайны, никакого переворота. Но она услышала его — голос человека, которого не знала совсем. Голос, обращённый к Валентине Петровне, как к равной. И просьба — тонкая, сложенная как бумажный кораблик: «не будем заставлять».
— Отец, — сказал Аркадий тихо. — Он всегда… — Он не договорил.
Они молча вернулись к ячейке. Коробки как будто стали лёгкими. Таня подумала, что иногда достаточно услышать чужое «не будем», чтобы внутри догорело своё «надо».
К вечеру первого января в квартире было уже тихо. Валентина Петровна, сидя на табуретке, щёлкала семечки — да, у неё был этот странный деревенский ритуал, несмотря на всю городскую «серьёзность». Таня поставила перед ней чашку чая и опустилась на край стула.
— Мы нашли кассету, — сказала она спокойно. — Его голос. Там… он говорил про «не заставлять».
Валентина Петровна подняла на неё взгляд. В этом взгляде было что-то новое — будто мелькнула трещинка, очень тонкая, от которой стекло стало не таким безупречно гладким.
— Он всегда любил записывать, — сказала она, глядя куда-то мимо. — Смешной был… — Она помолчала. — Тань. Я знаю, что ты не железная. Я иногда говорю, как будто… — она рукой, будто кистью, провела в воздухе, — как будто у меня приказ стоит внутри. Привычка. Страх, что расползёмся. Я старая, я боюсь пустоты.
— Пустота не приходит, если двери закрыты изнутри, — ответила Таня. — А если открывать, когда хочешь — она тоже не приходит. Приходят люди.
Валентина Петровна кивнула, но не уверенно, а как после лекарства, от которого не ждёшь эффекта, а он появляется.
— В следующий раз… — начала она и осеклась. — В следующий раз давайте у Зои. У меня голова болит от ваших лестниц.
— Договорились, — спокойно сказала Таня.
Но «в следующий раз» наступил раньше.
Февраль принёс аварию в подъезде: порвало трубу на пятом, затопило четвёртый и третий. Танина кухня смотрела на идущую по стене мокрую карту неизвестного континента. Вода лилась настойчиво, как будто шептала: «Дай мне пройти».
Таня с Аркадием носились с вёдрами, бегали в управляющую компанию. Там их встречала усталая женщина в сером свитере.
— Заявление, комиссия, акт, потом страховая, — без выражения произносила она, как стишок в первом классе.
— Так у нас холодильник… — начинал Аркадий.
— Заявление, комиссия, акт, — повторяла женщина, глядя сквозь.
В этот вечер в их квартире в первый раз собрались не родственники, а соседи. Галина Антоновна с первого принесла кипяток — «чтобы не заболели от холодной воды, чайку». Пашка со второго, с татуировкой на кисти, приволок переносный насос. Женщина в сером свитере из «управляйки», как оказалось, зовут её было Лида, пришла в неурочное время, в резиновых сапогах, и сказала: «Ну что, разбор полётов устраивать будем? А лучше давайте сразу к делу».
И Таня вдруг почувствовала то, чего у неё в гостях почти никогда не было: плечо. Несколько. Рядом. Без объяснения, без «а почему вы не сделали раньше», без «а что вы вообще за хозяйка».
В разгар этой мокрой хроники пришла СМС от Зои: «Та-аань! У нас сюрприз. Мы у тебя к восьмому марта. Ты не против?»
Таня посмотрела на стену, откуда каплями стекала вода, и рассмеялась. Прямо в голос. Ей стало так легко, что она удивилась.
— Что? — спросил Аркадий, таща мешок с мокрой штукатуркой.
— У нас к восьмому марта «сюрприз», — сказала Таня и показала экран.
— Ты не против? — медленно прочитал он. — Ты не против.
Они переглянулись.
— Ответь, — сказал он. — «Приезжайте к маме. Она скучает». Просто отправь. И всё.
Таня набрала: «Приезжайте к маме. Она скучает». И отправила. Потом выключила звук. Села на стул и улыбнулась.
— А если… — начал Аркадий.
— Ничего. Она сейчас позвонит маме, — сказала Таня. — Они всё решат без нас.
Так и случилось. Телефон зазвенел через три минуты в комнате Валентины Петровны. Сначала было слышно бодрое «Зоенька!», потом тише: «Да, ко мне. Конечно. Да зачем ты спрашиваешь Таню, если это ко мне…» — и вдруг: «Приезжайте. Я соскучилась».
Таня поймала себя на том, что в этот момент почувствовала к Валентине Петровне странную нежность. Как будто та тоже училась новому языку — языку, где просьба не маскируется под приказ, а привычка — под заботу.
Весной, когда стены уже подсохли, а «управляйка» наконец поменяла трубу, Таня поехала с Лерой на рынок за люстрой. Лера умела выбирать — смотреть, щуриться, подбрасывать что-то на ладони и говорить: «Тут металла хватит на полвека». Они шли между рядов, где торговцы спорили, дети жевали сахарную вату, а у каждого второго продавца было слово «скидка» в глазах, и нашли её — простую, с молочными плафонами, без золотых завитков.
— Возьми, — сказала Лера. — Свет — это то, что ты видишь, когда не смотришь.
— Что? — удивилась Таня.
— Ну… — Лера махнула рукой. — Потом объясню. Вешайте. И Аркаша пусть держит лестницу, а ты ему не говори, что не доверяешь.
Таня рассмеялась и купила.
Лето принесло поездку, которой никто не ожидал. В начале июля пришло письмо — старое, как будто его отправили позапрошлым летом, оно шло, шло, бродило по сорока отделениям, и наконец добрело. Письмо было из маленького города, куда Таня никогда не ездила. «Уважаемая Валентина Петровна, — было написано аккуратным почерком, — мы закрываем старый дом культуры. В вашем шкафчике найдены личные вещи Ивана Петровича. Просим забрать до конца месяца».
— Какой шкафчик? — спросила Валентина Петровна, вслух читая письмо. — Какой дом культуры? Мы его закрыли двадцать лет назад. Всё закрыли уже тогда.
— А вещи? — Таня заглянула ей через плечо. — Поедем?
— Поедем, — неожиданно быстро сказала Валентина Петровна. — Поедем и заберём. Нечего там чужим лазить.
Ехали поездом — плацкарт, чай в подстаканниках, рядом девочка с огромным чемоданом и женщина в полосатой футболке, которая рассказывала истории про своих кошек, как про детей. Таня смотрела в окно — поля, леса, редкие станции. Аркадий достал книжку, но больше слушал, чем читал. Валентина Петровна оказалась странно тихой — не спала, не ела, просто смотрела куда-то в диагональ.
— Мам, — осторожно сказал Аркадий. — Ты была там счастлива?
— Где? — опомнилась та.
— В доме культуры.
Валентина Петровна подумала.
— Я там не была. Я там выживала, — сказала она просто. — У меня всё было расписано — кружки, отчёты, отчётные концерты. Мы курам смех вешали, но люди приходили. Танцевали. Смеялись. Я думала — значит, не зря.
Таня слушала и хранила слова в голове, как складывают в коробку красивые открытки. Потом — пригодятся.
Город встретил их московским провинциальным жаром — бьющим по плечам, пахнущим липой и асфальтом. Дом культуры стоял на площади, где одна лавочка была всегда занята, а остальные — по случаю. Внутри пахло меловой пылью и йодом, хотя йода здесь никогда не было — это фантазия памяти.
Шкафчик нашёлся быстро — тёмный, деревянный, с дверцей на крючке. Внутри — стопка афиш, пара фотографий и крошечный, почти игрушечный ключик в конверте. На конверте было написано: «Для Валентины. Если вдруг».
— Что «если вдруг»? — спросила Таня.
— Прочитаем дома, — сказала Валентина Петровна.
Но дома они не выдержали и открыли прямо там, на ступенях. В конверте нашлась записка: «Если вдруг я уйду раньше. Я знаю, ты будешь держать всех вместе — ты так умеешь. Но, Валя, пожалуйста, отпускай иногда. Силой удержанное — это не любовь. А рядом — маленький ключик, на котором штамповкой было выбито «13».
— Это из нашего шкафа? — удивился Аркадий.
— Нет, — сказала женщина в полосатой футболке, которая откуда-то оказалась рядом. — Это из шкафчика у старой сцены. Там раньше вещи оставляли, когда репетировали «соло».
Они нашли этот «13» — в закутке, по узкому коридору, где потолок низкий, как сомнение. За дверцей лежала тряпичная сумка — серая, обыкновенная. Внутри — ещё одна кассета, две фотографии и коробок спичек.
На одной фотографии — молодая Валентина Петровна с косой, на второй — мужчина, смеющийся, как будто его нафотографировать нельзя, он всё время в движении. На обороте было написано: «Чтобы любить тебя не через «надо». И не через «должна». Просто».
Они вернулись с этой сумкой, сидя в вагоне, как с трофеем — но не таким, который показывают всем, а таким, который прячут.
Осенью в их доме начались разговоры, которых раньше не было. Сначала — короткие и осторожные, как ступени в темноте.
— Мама, — сказал Аркадий, ставя на стол миску с простым салатом, — давай в этом году… ну… попробуем по-другому. Мы — тридцать первого, вы — первого. Или наоборот. Чтобы всем было дышать.
— Хорошо, — сказала Валентина Петровна неожиданно легко. — У меня первого котлеты вкуснее.
— Зоя… — начал он по телефону. — Нет, не у Тани. У мамы. Или у тебя. Выбирай. У Тани — в январе. Мы делаем «вертушку». Да, новое слово. Привыкай.
На работе у Аркадия начались сроки, которые перепрыгивали через друг друга, как козлята через изгородь: каждую неделю новый аврал. Таня старалась не поднимать тему «а как же ты дома», потому что знала — он и так слышит это слово с десятка сторон. Она просто делала своё — утром чертила списки, оставляла место для неожиданностей, вечером вычеркивала и радовалась, когда оставалось пустое.
Ноябрь принёс маленькую бурю — подросток из родни, одна из тех девочек в серых пальто, убежала из дома на ночь. «Ушла к подруге, телефон сел» — звучало, как «улетела на Марс, связь через год». Зоя рыдала, дядя Коля метался, Валентина Петровна ходила бесшумно, как тень. Таня сказала: «Ищем по-человечески». Они составили список — парк, набережная, торговый центр, старая площадка у школы. На набережной они нашли её — сидящую на холодной лавке, с красным носом и с такой усталостью в глазах, будто она прожила три жизни.
— Я не хочу, чтобы меня учили жить, — сказала девочка тихо, когда Таня села рядом. — Я хочу, чтобы меня спросили: «Как ты?»
И Таня — просто спросила: «Как ты?» Девочка неожиданно расплакалась так, что у Тани что-то внутри стукнуло. Они сидели втроём — Таня, Аркадий и девочка, и молчали. Потом пошли домой. По дороге девочка спросила: «У вас можно иногда сидеть? Просто сидеть?» Таня кивнула. Это было не обещание раз и навсегда, это было «давай попробуем».
Декабрь пришёл, как всегда, внезапно. На почте раздавали календари, соседский мальчик продавал на лестнице вырезанные из бумаги снежинки, которые выглядели одинаковыми, но если присмотреться — каждая была про своё. В их доме повесили новую люстру — свет был ровный, тёплый, он больше не тянулся одним пятном к столу, а встал на место, как расправленная скатёрка.
— И всё-таки, — сказала однажды Валентина Петровна, размешивая сахар в стакане, — не развалишься. Если один разок Новый год у тебя справим — не развалишься. Но… — она подняла глазки, в которых отражалась люстра, — но можно и у меня. И у Зои. По очереди. Я — согласна. Я слушала кассету.
— Я тоже слушала, — сказала Таня. — И, наверное, поняла, почему вы любите, когда все вместе. Вы не про стол. Вы про страх, что уйдут. А уйдут от приказов. От просьб — не уходят.
— От просьб — устают, — сказал Аркадий. — Но остаются.
Они встретили Новый год у Валентины Петровны — и это был первый раз за пять лет, когда Таня не почувствовала, что у неё в груди маленькая армия чужих правил. Потому что они принесли свой столовый тёплый свет, своё «давай попробуем» и свои десять минут на лестнице — если вдруг станет тесно.
Второго января утром Таня снова открыла синюю тетрадь. Написала: «Год, в котором мы договорились. Год, в котором мы нашли голос, который не приказывает». И ниже: «Если снова скажут "не развалишься" — я отвечу "и ты тоже"».
Потом зазвонил телефон — Зоя.
— Танюха, — в голосе Зои было смущение. — Слушай, я… мы… Спасибо. Ты как-то так всё сделала… Не знаю. Легче стало. Я думала, ты обидишься.
— А я думала, ты обидишься, — сказала Таня и улыбнулась. — Смотри, как забавно: две взрослые женщины, и каждая боится быть не той.
— Я, — сказала Зоя после паузы, — научусь спрашивать. Честно. Ты учи меня, если что.
— Я тоже учусь, — сказала Таня.
И закрыла тетрадь.