— С меня хватит представлений, — эту фразу Мария сказала не ему, Эдуарду. Она сказала её ночной тишине, собирая в спешке свои вещи в сумку. Сказала, как приговор. Себе, ему, своей глупой мечте о вечном празднике.
Месяц назад она стояла на пороге их квартиры с мужем Кириллом и говорила совсем другие слова. Что-то про «устала от болота», «хочу жить, а не существовать», «мы разные люди».
А теперь, спустя всего тридцать один день, она снова стояла на том же самом пороге, только с другой стороны. Готовая просить прощения.
Мне потом рассказывала эту историю сама Маша, без утайки, с какой-то горькой иронией. Ей 50. Её мужу Кириллу — 57. Двадцать лет брака, взрослый сын, и жизнь, похожая на заевшую пластинку.
Каждый вечер — один и тот же сценарий: он на диване с пультом, она на кухне с ужином. Разговоры — о счетах за коммуналку и о том, что надо поменять резину на машине. Дом пах котлетами и вчерашними новостями. Это была не жизнь, а анабиоз.
— Я чувствовала, что превращаюсь в тень, — говорила она. — В функцию. Жена, хозяйка, мать. А где я сама?
Праздник, который всегда с тобой
И вот на свадьбе их единственного сына появился он. Эдуард. Тамада. Ему 45, он — человек-фейерверк. Блёстки на пиджаке, неиссякаемый поток шуток, зычный смех.
Он порхал по залу, вовлекая в свою орбиту всех, от скучающих троюродных тётушек до солидных друзей жениха. Кирилл, её муж, весь вечер просидел с каменным лицом, оживляясь, только когда подносил рюмку ко рту.
А Эдуард увлёк её в танец. Потом ещё в один. Он говорил ей комплименты, сыпал анекдотами, смотрел так, будто она — самая интересная женщина в этом зале. И Маша поплыла. Она вдруг почувствовала себя снова молодой, желанной, живой.
Через неделю она ушла от Кирилла. Ушла к нему, к Эдуарду, в его маленькую «двушку», которая казалась ей раем по сравнению с их тихой, уставшей «трёшкой».
Первая неделя была похожа на сказку. Он не давал ей скучать. То сорвётся вечером в караоке, то потащит на ночную прогулку по набережной, то устроит спонтанный пикник в парке.
Он постоянно говорил, шутил, что-то придумывал. После молчаливого Кирилла это было как кислородный коктейль.
А потом начались будни. И Маша поняла, что у человека-праздника не бывает выходных.
За что боролась
Сначала её начало утомлять его вечное балагурство. Он просыпался с анекдотом на устах и засыпал, рассказывая очередной «прикол».
В их доме не было тишины. Не было момента, чтобы просто посидеть рядом и помолчать. Он был человек-оркестр, и этот оркестр никогда не прекращал играть.
Потом её стал напрягать его график. Они договорились пойти в кино. Она нарядилась, ждала его. В семь вечера ему позвонили.
— Машуль, тут корпоратив горит, надо срочно ехать, — весело прокричал он в трубку, уже натягивая свои блестящие ботинки. — Кино в другой раз!
И все планы — насмарку. Его дом, оказывается, был проходным двором. Ближе к ночи могли заявиться какие-то его «приятели», и до ночи вспоминать, как прошло мероприятие.
А потом еще и уехать мог, прямо ночью.
С деньгами тоже был вечный аттракцион. Однажды Эдик приехал с юбилея и швырнул на стол пачку денег.
— Пятьдесят тысяч! Держи, любимая, ты у меня королева.
Маша была счастлива. Наконец-то. Но её радость была недолгой. Через три дня он подошёл к ней:
— Мась, дай двадцатку, надо за аренду аппаратуры отдать.
Ещё через день:
— Лапуля, десятку дай их наших. С парнями посидим.
В итоге от пятидесяти тысяч у неё осталось меньше десяти. А следующие три недели великий тамада денег почти не давал. Маша тратила свои, которые накопила во время скучной жизни с Кириллом
А этот «праздничный» человек любил поесть. И не просто поесть, а «на все деньги». И друзей своих накормить, конечно же, за её счёт.
Она стояла у плиты, готовя ужин на ораву его весёлых приятелей, и с тоской вспоминала тихие вечера с Кириллом. Да, скучно. Да, предсказуемо. Но это был её дом и вкусный ужин.
Возвращение блудной жены
Последней каплей стал вечер, когда он, навеселе, вернулся в три часа ночи, привёл с собой двух таких же «весёлых» друзей и потребовал «продолжения банкета».
Ближе к утру Маша вошла на кухню, посмотрела на липкий пол, на гору грязной посуды, на своего хохочущего «принца» и поняла: всё.
Женщина дождалась, когда они угомонятся. Тихо собрала сумку, оставила на столе ключ и вышла в рассветную тишину. «С меня хватит представлений».
Она сидела на лавочке у своего старого подъезда до 7 утра, боясь нажать на звонок. Но выбора не было.
Кирилл открыл дверь. Неумытый, в старой футболке, сонный. Он посмотрел на неё, на её сумку, и молча посторонился, впуская внутрь.
Она попросила прощения. Сбивчиво, стыдливо. Он слушал, кивал. Квартира была их общей, выгнать он её не мог. Но он и не собирался. Он простил.
И не потому что был таким белым и пушистым. А потому что у него самого был долг. Маша знала об этом. Пятнадцать лет назад, когда еще был «огого», Кирилл загулял. Серьёзно.
Он просто собрал вещи и ушёл к другой женщине. Его не было дома полгода. А потом он так же вернулся. Похудевший, с потухшими глазами, и попросил прощения. И Маша тогда простила.
Теперь пришла его очередь возвращать долг. Это было их негласное, суровое равновесие. Равновесие двух людей, которые знают о скелетах в шкафу друг у друга.
Она снова живёт с Кириллом. Снова смотрит с ним вечерами телевизор, снова готовит ему ужин. И знаете что?
Она говорит, что никогда в жизни не ценила эту скуку так, как сейчас.
Потому что оказалось, что скука — это другое название стабильности. А тишина — это не пустота, а возможность наконец-то услышать саму себя.
А вам не кажется, что некоторые бегут от того, что кажется злом, только для того, чтобы добровольно попасть в балаган, из которого потом мечтаешь сбежать обратно в тихую и предсказуемую гавань?
Спасибо за лайки и не забудьте подписаться - обсуждаем новые статьи каждый день❤️