Я сидела на кухне и смотрела на чашку с остывшим чаем. Три недели прошло с похорон Димы. Три недели, которые тянулись как три года. В квартире стояла мёртвая тишина – такая, что звенело в ушах. Раньше я не знала, что тишина может быть звуком. Теперь знаю.
Дима умер внезапно. Инфаркт в тридцать восемь лет. Врачи говорили – такое бывает, стресс, работа, генетика. Я не слушала их объяснения. Какая разница, почему? Он всё равно не вернётся.
Звонок в дверь вырвал меня из оцепенения. Я открыла, не глядя в глазок. На пороге стояла мама. С таким лицом, будто шла на важную встречу, а не к недавно овдовевшей дочери.
– Наташа, нам нужно поговорить, – сказала она вместо приветствия.
– Проходи, мам.
Я заварила свежий чай. Мама села за стол, оглядела кухню оценивающим взглядом.
– Тебе нужно себя взять в руки, – начала она. – Жизнь продолжается.
– Знаю, мам.
– Вот и хорошо. Раз ты это понимаешь, давай поговорим о важном. О Лене.
Лена – моя младшая сестра. Двадцать восемь лет, два высших образования и полная неспособность устроить собственную жизнь. Последние пять лет она меняла работы как перчатки и жила с мамой в двушке на окраине.
– Что с Леной? – я почувствовала, что мне не понравится этот разговор.
– Ей нужна квартира, Наташ. Она уже не девочка, нужно своё жильё. А у тебя их две.
Я медленно поставила чашку на стол.
– Мам, это квартиры Димы. Он их заработал. Одну мы покупали вместе, в ипотеку, вторую он купил за два года до... до этого. Хотел сдавать.
– Ну и что? Он умер. Теперь это твои квартиры. И одна тебе явно не нужна. Отдай вторую Лене.
– Отдай? – я не поверила своим ушам. – Мам, ты понимаешь, что говоришь?
– Прекрасно понимаю. Лена твоя сестра. Младшая. Ей нужна помощь. А ты тут сидишь в двух квартирах, одна.
– Мам, я могу помочь Лене деньгами, могу посодействовать с ипотекой, но отдать квартиру...
– Вот именно! – перебила меня мама. – Деньгами, ипотекой. А почему не квартирой? У тебя их две! Две, Наташа! А Лене жить негде!
– У Лены есть где жить. С тобой.
Мама побагровела.
– Так вот как? Значит, сестра тебе чужая? Я тебе чужая? После всего, что я для тебя сделала? Кто тебя растил, кто ночами не спал, когда ты болела?
– Мам, при чём тут это? Я благодарна тебе за всё. Но квартира... Мам, Дима только умер. Только. Я ещё даже не пришла в себя.
– Вот именно! – мама встала, облокотившись руками о стол. – Муж умер. У тебя нет детей. У тебя нет будущего с этим человеком. А квартиры остались. И что ты будешь с ними делать? Сидеть и горевать?
– Мам, ты сейчас серьёзно?
– Абсолютно. Лена – живая. Ей нужна эта квартира. А твой Дима уже не вернётся, хоть ты там квартирами себя обложись. Какой в них смысл? Отдай одну сестре, сделай доброе дело.
Я почувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Не от горя – от злости.
– Нет, мам. Я не отдам квартиру. Это последнее, что осталось от Димы. Его труд, его вложения. Я могу помочь Лене по-другому, но не так.
Мама медленно выпрямилась. Её лицо стало каменным.
– Значит, отказываешь?
– Да. Отказываю.
– Хорошо, – мама взяла сумку. – Тогда слушай меня внимательно, Наталья. Ты никогда не будешь счастлива. Слышишь? Никогда. Не будет у тебя ни мужа, ни детей, ни радости. Будешь сидеть со своими квартирами и плакать в подушку. Потому что жадность – это грех. И эгоизм – грех. Ты предпочла мёртвые стены живой сестре. Так и будешь жить между этих стен. Одна.
– Мам...
– Я всё сказала. Не звони мне. И не приходи. У меня больше нет такой дочери.
Дверь хлопнула. Я осталась одна на кухне, и тишина вернулась, ещё более звенящая, чем раньше.
Первый месяц после маминых слов я жила как в тумане. Её проклятие засело занозой в сердце. Я не суеверная, никогда не верила в порчи и сглазы. Но материнские слова... Они въелись в душу, как кислота.
Ночами я просыпалась в холодном поту. А вдруг она права? Вдруг я действительно останусь одна? Вдруг это наказание за отказ?
Но потом, лёжа в темноте, я думала о Диме. О том, как он работал по двенадцать часов в сутки. Как откладывал деньги на вторую квартиру. Как говорил: "Наташ, это наша подушка безопасности. Если что – сдавать будем, не пропадём".
И я понимала, что поступила правильно. Пусть мама считает меня жадной и эгоисткой. Я не могу просто так взять и отдать результат Диминого труда. Не могу и не хочу.
Прошло четыре месяца. Я начала приходить в себя. Вернулась на работу – я преподаю английский в школе. Дети, уроки, проверка тетрадей – всё это помогало не думать о пустоте в душе.
Однажды, возвращаясь домой, я увидела на лавочке возле подъезда старушку. Она сидела с потрёпанной сумкой и плакала. Тихо так, безнадёжно.
– Вам плохо? – я присела рядом. – Вызвать кого-то?
Старушка подняла на меня заплаканные глаза.
– Некого вызывать, милая. Сноха из дома выгнала. Говорит – хватит, жила тут после смерти сына, теперь им с мужем тесно. Детей хотят заводить, а я место занимаю.
– Как выгнала? Куда же вам идти?
– А вот не знаю, – старушка вытерла глаза платком. – Пенсия маленькая, на комнату не хватит даже. Думаю, в приют какой идти. Для бездомных.
Я посмотрела на неё. Аккуратная, чистая, с умными глазами. Лет семидесяти, наверное. И совсем одна.
– Послушайте, – я сама не поняла, откуда взялись эти слова, – у меня есть свободная квартира. Однокомнатная. Пустует. Если хотите, можете пожить там. Пока не найдёте что-то своё.
Старушка уставилась на меня.
– Вы... серьёзно?
– Да. Квартира всё равно пустует. Правда, там совсем мало мебели, но кровать есть, холодильник, плита.
– Милая, но я не смогу платить...
– И не надо. Просто живите. Коммуналку буду оплачивать я, это не проблема.
– Господи, да вы ангел какой-то, – старушка заплакала снова, но уже по-другому. – Как вас зовут?
– Наташа.
– А меня Вера Ивановна. Спасибо вам, деточка. Спасибо.
Так Вера Ивановна поселилась во второй квартире. Я помогла ей перевезти немногие вещи – пару коробок с фотографиями, одежда, книги. Купили ещё немного мебели – стол, шкаф, кресло удобное.
Вера Ивановна оказалась удивительной женщиной. Бывшая учительница литературы, начитанная, интеллигентная. Мы начали часто видеться – то я к ней на чай заходила, то она ко мне.
– Знаете, Наташа, – говорила она однажды, – добро всегда возвращается. Вы мне жизнь спасли, и жизнь вас отблагодарит. Вот увидите.
Я только улыбалась. После маминого проклятия я не особо верила в хорошее. Но с Верой Ивановной мне было легко. Она заполнила пустоту в моей жизни – не полностью, но хоть немного.
Прошёл год с момента Диминой смерти. Я научилась жить дальше. Боль никуда не делась, но стала уже, не такой острой. Я могла смотреть на его фотографии без слёз. Могла заходить в его кабинет, где всё осталось как раньше.
В сентябре в нашу школу пришёл новый учитель физкультуры. Андрей. Тридцать семь лет, после развода, спокойный и улыбчивый.
Мы начали здороваться в учительской. Потом разговаривать. Потом он пригласил меня в кино.
– Я не уверена, что готова к отношениям, – призналась я ему за чашкой кофе после фильма.
– Наташ, я знаю, что у тебя умер муж, – сказал Андрей. – Мне коллеги рассказали. Я не тороплю тебя. Просто... Можно мы будем видеться? Гулять, разговаривать. Без обязательств.
Так всё и началось. Медленно, осторожно. Андрей не давил, не требовал. Мы просто проводили время вместе. И мне было хорошо. По-другому, чем с Димой, но хорошо.
Вера Ивановна радовалась за меня как за родную дочь.
– Вот видите! – говорила она. – Говорила я вам – добро возвращается!
Через полгода Андрей сделал мне предложение. Мы расписались тихо, без гостей. Только Вера Ивановна была свидетельницей.
Ещё через год я забеременела. Мне было тридцать семь, врачи говорили, что это может быть сложно. Но всё прошло хорошо. Родилась девочка. Мы назвали её Верой.
Вера Ивановна помогала мне с ребёнком. Она стала малышке настоящей бабушкой. Я была счастлива. Мамино проклятие не сбылось. У меня был муж, дочка, близкий человек рядом.
Дочке исполнился год, когда мне позвонила мама. Я увидела номер на экране и застыла. Три года мы не общались. Три года полной тишины.
– Алло, – я взяла трубку дрожащей рукой.
– Наталья? Это мама.
– Да, мам. Слушаю.
– Я всё знаю, – голос у неё был злой, колючий. – Лена мне рассказала. Видела тебя с мужем и ребёнком в торговом центре. Значит, вышла замуж? Родила?
– Да, мам.
– И квартиру отдала какой-то чужой старухе! Лена случайно узнала от твоей соседки! Чужой бабке отдала, а родной сестре отказала!
– Мам, я не отдавала квартиру. Вера Ивановна просто живёт там. Квартира моя.
– Какая разница! Ты ей помогла, а родной крови отказала! – мама повысила голос. – Знаешь, что Лена до сих пор с мужиками по съёмным углам живёт? То с одним, то с другим? Потому что своего жилья нет! А ты устроилась, да? Мужа нашла, ребёнка родила! А сестра мается!
– Мам, Лене тридцать один год. Она взрослая. Пусть работает, копит на ипотеку...
– Заткнись! – заорала мама. – Ты эгоистка и сволочь! Материнское проклятие на тебе! Будешь гореть в аду за то, что сделала! Мужик твой от тебя уйдёт, увидишь! А дочка вырастет такой же тварью, как ты!
– Мам, хватит.
– Не хватит! Ты не дочь мне! Не дочь! Чтоб ты сдохла со своим счастьем!
– Мам, прощай.
Я положила трубку. Руки тряслись. Вера Ивановна, которая сидела рядом с играющей Верочкой, посмотрела на меня с тревогой.
– Наташенька, что случилось?
– Это была моя мать, – я села на диван. – Она... Она проклинала меня. Снова.
– Господи, – Вера Ивановна подсела ко мне, обняла. – Не слушайте вы её. Какая мать такое говорит родной дочери?
– Она считает, что я предала сестру. Что должна была отдать ей квартиру.
– Эту квартиру? – Вера Ивановна показала вокруг. – Где я живу?
– Да.
– Наташа, послушайте меня, – старушка взяла меня за руки. – Вы спасли мне жизнь. Буквально. Я бы не пережила улицу, приют. Я старая, больная. Вы дали мне дом. Семью. Смысл. Это не эгоизм. Это милосердие. А ваша мать... Простите, но это не мать. Мать не проклинает дочь за то, что та не выполнила её прихоть.
– Но она всё равно моя мама...
– Мама – это не только кровь. Мама – это любовь, забота, желание счастья своему ребёнку. Где это в её словах?
Я молчала. Вера Ивановна была права. Мама никогда не хотела моего счастья. Она хотела, чтобы я подчинялась. Чтобы жертвовала собой ради Лены. Всегда. С детства.
– Знаете что, Вера Ивановна? – я выпрямилась. – Мне хватит. Больше я не буду мучиться из-за неё. Она сделала свой выбор три года назад. Теперь я делаю свой.
– Правильно, девочка. Живи для себя, для мужа, для дочки. Для тех, кто тебя любит.
Прошло ещё два года. Мама больше не звонила. Лена тоже не выходила на связь. Я узнала от общих знакомых, что она, в конце концов, вышла замуж за мужчину с квартирой. Решила свою жилищную проблему по-своему.
Я жила своей жизнью. Андрей оказался прекрасным мужем и отцом. Верочка росла умной и весёлой девочкой. Вера Ивановна нянчилась с ней, пока мы с Андреем работали. Она стала нам настоящей семьёй – больше чем семьёй, потому что была выбрана, а не навязана кровью.
Иногда я думала о маме. Интересно, жалеет ли она? Думает ли обо мне? Но эти мысли приходили всё реже. Я поняла простую вещь: нельзя жить чужой жизнью. Нельзя жертвовать собой ради тех, кто этого не ценит. Нельзя отдавать последнее, чтобы кто-то потом попрекал, что мало дала.
Дима оставил мне не просто две квартиры. Он оставил мне возможность выбора. Возможность жить так, как я считаю правильным. И я этим выбором воспользовалась.
Одна квартира стала моим домом, где я живу с новой семьёй. Вторая стала домом для человека, которому больше некуда было идти. И обе эти квартиры приносят счастье – мне и тем, кого я люблю.
Материнское проклятие не сбылось. Может, потому что настоящее проклятие – это жить в страхе, подчиняться манипуляциям, отказываться от себя ради чужих прихотей. А я от этого проклятия освободилась.
И знаете что? Я счастлива. Вопреки всему – счастлива.