Петьку в деревне не жаловали. Пришёл он сюда лет пять назад — ещё и пятидесяти не было, с виду мужик как мужик, опрятный, не пил, в отличие от многих. Только вот лицо в шрамах, да хромал на одну ногу. Ну да разве это беда, если человек хороший?
Местные одинокие бабоньки поначалу оживились: кадр видный, да ещё и в доме живёт, почти новом, от дальнего родственника достался. Одна сунулась, другая... И каждая уходила с обидой. Уж как они его потом честили — словами не передать!
— Да лучше б он пил! — возмущались женщины. — Или бабником был! А это ж псих ненормальный, невоспитанный!
Петька и правда говорил грубо, с порога на крик переходил, руками махал. А тем, кто посмелее был и напрямую свататься приходил, такого наговаривал — вспоминать стыдно.
Особенно досталось соседке Зинаиде. Она баба видная, природной красоты, решила, что уж её-то он точно не прогонит. Так Петька валенком запустил да такой бранью проводил, что Зинаида до самого дома краснела и материлась в ответ. Пообещала тогда: даже если бревном его придавит — не подойдёт, хоть помирай.
Петька за пять лет ни с кем так и не сошёлся. В магазине ему хлеба в долг не давали — он и не просил. Работал в охране, получал копейки, на них и жил. В молодости, говорят, пожарным был, да что-то там случилось в городе — вот и оказался здесь. Про него уж и забывать стали.
А потом в посёлке появился пёс.
Большущий, лохматый, как медведь, весь в репьях. Ходил по дворам худющий, побирался. Кто гнал, кто камнем кидал, а он только разворачивался и шёл дальше — искать, где примут.
Добрался и до Петькиного двора. Пролез под воротами, обнюхал сарай, ничего там не нашёл (живности Петька не держал) и уселся на крыльцо — прямо перед дверью. Петька вечером вышел, чуть в штаны не наложил. Давай орать, махать руками, на ворота показывать.
Пёс глядит на него внимательно, голову склонил, будто слушает. А потом улёгся, как на концерт пришёл. Петька забежал в дом, схватил со стола чёрствые корки и ну кидать в собаку. Пёс аккуратно подобрал, отошёл в сторонку и принялся грызть с таким видом, будто ему угощение вынесли.
К вечеру Петька охрип. Соседи уже опасались, что прирежет он бедолагу. А Петька только рукой махнул и ушёл в дом, пообещав наутро собаченции взбучку.
— Ежели завтра тебя увижу — несдобровать! — крикнул напоследок.
Два дня они ругались. Петька все слова перебрал, что сделает с псом — и повесит, и пристрелит, и в реке утопит. А сам то яйцо варёное кинет, то котлету с обеда. Пёс всё подбирал и смотрел на него с такой благодарностью, будто Петька ему самое дорогое отдавал.
На третий день Петька вернулся с работы, привычно чертыхнулся на нахала, развалившегося на его крыльце... И принялся мастерить будку. Утеплённую, с крепкой крышей. А потом отчистил пса от репьёв, повырезал колтуны, которые уже не расчесать.
Назвал Костиком.
Вот так и нашли друг друга два одиночества.
Но история на этом не кончилась.
Однажды ночью Петька вышел за двор — ветку от яблони отпилить, уж больно она по стеклу хлестала, спать мешала. Обрезал, собрался назад, глядь — а у соседского забора Костик его стоит. Смотрит своими глазищами, весь снова в репьях, чумазый.
Петька аж взбеленился:
— Костик?! Ты чего, дурак! Цепь оторвал? Опять нашаромыжился, как свинья подзаборная! Я ж тебя только вычесал! Налысо побрею, понял?! Пошли!
Пёс виновато опустил голову и поплёлся за ним. Зашли во двор, Петька толкнул его к будке:
— Иди ближе, дурень! Где цепь-то?
Потянул цепочку — и вытянул из будки... сонного Костика. Настоящего.
Петька уставился на пса, которого привёл, потом на того, что из будки высунулся, и только выдохнул:
— Это кого же я, осёл, привёл...
Не успел и шагу сделать, как оба пса с жутким рыком кинулись друг на друга. Петька, не думая, влез между ними — пытаться разнять. Собаки вцепились ему в руки, он закричал не своим голосом, упал, покатился по земле вместе с ними...
На крик сбежалось полсела. Мужики еле растащили двух огромных псов — шутка ли, с лошадь размером! Одного заперли в сарае, другого — в летней кухне. Разошлись по домам, матерясь и качая головами.
Петька сидел на бревне, весь искусанный, в лохмотьях, по рукам кровь сочилась. И тут подошла Зинаида.
Та самая, которую он когда-то валенком прогнал.
— Давай руку, — сказала коротко и достала бинты.
Молча обрабатывала раны, мазала зелёнкой. А Петька молчал, только морщился. А потом вдруг заговорил.
— Я же пожарным работал, Зина. Долго. В горящие дома входил, людей вытаскивал... Нравилось мне. На душе тепло было, когда спасал.
Она слушала, не перебивая.
— А однажды... Зашёл в огонь, бабу молодую вытащил, пацана нашёл. А она орёт, что там Костик остался. Я думал, сынишка ещё один. Ну, полез обратно. Ищу, а нет никого. Дым, жар — ничего не видно. А в ушах — детский крик... Потом перекладина на меня рухнула. Придавило так, что отрубился.
Он замолчал, пошевелил плечом.
— Очнулся в больнице. Ногу сломали, срослась криво. На работу больше не взяли — инвалид. А Костик тот... котом оказался. Через окно выскочил, паскудник. Первым спасся.
Зинаида слушала и вдруг поняла, почему он тогда орал на всех. Почему валенком кинулся. Почему никого к себе не подпускал.
— А пса своего почему Костиком назвал? — спросила тихо.
Петька усмехнулся:
— А чтоб неповадно было. Чтоб знал, как людей обманывать.
Она не сдержала улыбки.
Утром соседи гадали: выгонит Петька обоих псов или только одного? Любой бы на его месте выгнал. Два кобеля — вечная драка.
Но Петька взял топор и пошёл в сарай. А через час во дворе стояла вторая будка. Точь-в-точь как первая, только с другой стороны.
Сначала он ещё ругался на псов, грозил им кулаком. Даже пару раз отвесил подзатыльников — для порядку. Но Костик (тот, первый) быстро подружился с новеньким. Через пару дней они уже вместе бегали по двору, вместе гремели мисками, вместе провожали Петьку до калитки.
Нового пса Петька долго не называл. А потом как-то вечером, сидя на крыльце, глянул на него и сказал:
— Будешь Рексом. Хватит с меня Костиков.
Рекс вильнул хвостом и положил голову ему на колено.
Зинаида теперь заходила каждый вечер. То пирожков принесёт, то бульона, то просто так — посидеть, чаю попить. Псы уже встречали её у калитки, наперебой тыкались мордами в ладони.
Вчера она сидела на кухне, смотрела, как Петька разливает чай по кружкам, и думала: сколько лет мимо проходила, злилась, обиду копила. А он просто сломленный человек, которого жизнь била больнее, чем валенком.
— Петь, — сказала вдруг. — А ты приходи завтра ко мне. Ухи сварю. Свежей рыбы наловили.
Он поднял на неё глаза — удивлённо, недоверчиво.
— Приду, — ответил тихо.
А псы завозились под столом, застучали хвостами по половицам.