Невысокий, курносый, с большим круглым лицом, на котором словно бы навсегда застыло выражение детской растерянности и доброты. Таким он и остался в нашей памяти. Но за этой внешней простотой, которую он сам с легкой иронией сравнивал с рисунком ребенка — «большой круг, улыбка, и все готово» — скрывалась вселенная глубоких чувств, трагических прозрений и тихой, исповедальной мудрости. Евгений Леонов. Имя, которое для миллионов людей стало синонимом не просто таланта, а чего-то большего — человечности, словно бы воплощенной в плоть и кровь.
Его путь кажется на первый взгляд парадоксальным. Он был великим комиком, чьи роли заставляли смеяться до слёз целые поколения, но сам он мучительно рефлексировал, не похожи ли его герои друг на друга, и мечтал о роли Отелло. Он был «своим парнем» для всей страны, а в жизни мог быть замкнутым и стеснительным. Он прошёл через клиническую смерть и кому, чтобы вернуться на сцену с обновлённым, пронзительным пониманием жизни. Его творчество — это уникальный сплав смеха и печали, гротеска и лиричности, бытовой простоты и высокого философского полёта. Он умел говорить о самом главном — о любви, о прощении, о милосердии — без пафоса и назидательности, словно бы невзначай, шёпотом, который оказывался слышнее любого крика. И в этом его великий дар и его вечное, неувядающее искусство.
Истоки этой удивительной души, этого особого, леоновского тепла, следует искать в московской коммунальной квартире на Васильевской улице, в тех двух комнатках, что всегда были полны гостей. Именно там, в предвоенной Москве, формировался его внутренний мир. От матери, Анны Ильиничны, женщины хотя и не очень образованной, но щедрой сердцем, он унаследовал редкий дар — умение рассказывать истории так, что окружающие готовы были слушать часами, смеясь до слёз. Она была душой этого всегда шумного дома, где вечно кто-то ночевал, где стелили на полу, но где царила атмосфера радушия и лёгкости. Это была та самая питательная среда, где вызревала его будущая способность к состраданию и пониманию человеческой природы во всех её проявлениях.
Война резко и бесповоротно оборвала безмятежное детство. Окончив семь классов, пятнадцатилетний Женя пошёл учеником токаря на авиационный завод, где трудился его отец. Вся семья Леоновых работала на оборону: отец — инженером, мать — табельщицей, брат — копировальщиком. Эти годы закалили в нём не только характер, но и подарили глубинное понимание жизни простых людей, того самого «рабочего человека», которого он позже гениально сыграет в «Белорусском вокзале». Но даже в этой суровой реальности находилось место мечте. Он записался в авиационный техникум, но душа его уже была отдана другому. Художественная самодеятельность стала его отдушиной, тем магнитом, что неумолимо тянул его к себе.
И вот судьбоносный шаг — на третьем курсе техникума он, к удивлению многих, уходит и поступает в Московскую экспериментальную театральную студию. Его вступительный экзамен стал легендой. В пиджаке, взятом у старшего брата, нервный и бледный, он читал Чехова, Зощенко, а в отчаянии, на вопрос «есть ли ещё что-нибудь?», прочёл любимое стихотворение Блока «В ресторане». Он читал серьёзно, изо всех сил стараясь быть «роковым красавцем», а члены комиссии сползли со стульев от смеха, поражённые контрастом между его внешностью, манерами и пафосом произведения. Но именно эта искренность, эта обнажённая правда чувств, лишённая всякого актёрского позёрства, и покорила педагогов. Он был принят. Стихи Блока, как он сам позже говорил, примирили комиссию «и с моим пиджаком, и с моей курносой физиономией, и с недостатком культуры».
Его путь на театральные подмостки и кинематографический олимп не был стремительным восхождением. В Театре имени Станиславского, куда он попал после окончания студии, его долгие годы держали в массовке. Он играл денщиков, слуг, колхозников — эпизоды, которые принято называть «кушать подано». Денег катастрофически не хватало, и ему, как и другим молодым актёрам, приходилось подрабатывать, создавая за кулисами шумовые эффекты — цокот копыт, грохот телеги. Сохранилась даже забавная байка о том, как он, задремав в гримёрке, услышал, как по улице проехала настоящая повозка, и сквозь сон пробормотал: «Пять рублей проехали…». Но именно это трудное время, это терпеливое ожидание своего часа, оттачивало его мастерство, учило ценить каждую, даже самую маленькую роль.
Поворотным моментом в театре стала роль Лариосика в «Днях Турбиных» в 1954 году. Эту роль когда-то играл сам художественный руководитель театра Михаил Яншин, и поначалу многие критики спешили объявить Леонова «вторым Яншиным». Но они ошиблись. Его Лариосик был не подражанием, а уникальным творением — душевным, чистым, непосредственным в проявлении чувств, трогательным и по-настоящему живым. Интересно, что Яншин, эта «мхатовская легенда», никогда прилюдно не хвалил своего ученика, а только ругал. Лишь однажды, после спектакля, знаменитый завлит Станиславского Павел Марков, отвечая на вопрос Яншина, сказал: «Миша, он уже лучше тебя играет». Леонов видел, как довольно улыбнулся его строгий наставник, но тот тут же, обернувшись к нему, буркнул: «И не подумай, что правда». В этой сцене — весь Яншин и весь Леонов: гениальный учитель, понимавший, что похвала может расслабить, и гениальный ученик, нуждавшийся в этой суровой школе.
В кино слава настигла его после «Полосатого рейса» в 1961 году. Его буфетчик Шулейкин, в панике выдающий себя за дрессировщика тигров, стал народным любимцем. Эксцентрика была доведена до абсолюта, а сцена в ванной с тигром, которую советская цензура по счастливому стечению обстоятельств пропустила, вошла в золотой фонд отечественной комедии. Казалось бы, амплуа закреплено: добродушный, немного неуклюжий, бесконечно обаятельный чудак. Но Леонов уже тогда начал свой тихий бунт против однообразия. Вслед за комедийными ролями последовала мощная, драматическая работа в «Донской повести», где он сыграл пулемётчика Якова Шибалко, взявшего на попечение младенца. Эта роль принесла ему первые международные награды — «Серебряный павлин» в Нью-Дели и премию Всесоюзного кинофестиваля. Он доказал, что его дар не ограничен комедийным жанром, что в нём таится трагическая глубина.
В его творческой биографии были три театра, три пристанища. После двадцати лет в Театре Станиславского он перешёл в Театр Маяковского, но в начале 1970-х был вынужден покинуть и его. Поводом стал, казалось бы, пустяк — съёмки в рекламе рыбы нототении. Художественный руководитель Андрей Гончаров, с пониманием относившийся к киносъёмкам актёра, не смог простить этого. Он собрал труппу и с яростью произнёс: «Костлявая рука голода совсем задушила Евгения Павловича Леонова. Скинемся, что ли, шапку по кругу…». Это публичное унижение Леонов простить не смог. Но, как это часто бывает, «нет худа без добра»: он нашёл новый дом в «Ленкоме», который только что возглавил Марк Захаров. Началась новая, блестящая глава его театральной жизни, увенчанная одной из лучших его ролей — Тевье-молочника в «Поминальной молитве».
Он был удивительно разным в кино, но всегда — узнаваемым. Он мог сыграть трогательного и честного Трошкина и его альтер эго — жестокого вора «Доцента» в «Джентльменах удачи». Чтобы понять повадки и психологию уголовника, он ходил в Бутырскую тюрьму, наблюдая за настоящими заключёнными. Он создал незабываемый образ простого слесаря Ивана Приходько в «Белорусском вокзале» — роль, которую сам считал единственной своей «по-настоящему хорошей». Его Приходько был внутренне интеллигентным, тонко чувствующим человеком, понимавшим цену дружбы и долга. Он вспоминал, как на стадионе в Харькове включили песню «Нам нужна одна победа», и он никогда не видел, чтобы столько людей плакало одновременно. Это было пронзительное попадание в нерв эпохи, в самое сердце поколения, прошедшего войну.
Он был философом в комедиях Георгия Данелия, который считал Леонова своим талисманом. От наивного мечтателя Травкина в «Тридцать три» и весёлого барабанщика в «Не горюй!» до циничного и жалкого Уэфа в «Кин-дза-дза!» — все его герои у Данелия были носителями некой жизненной философии, пусть и выраженной в гротесковой форме. А его Сарафанов в «Старшем сыне» — это вообще отдельная вселенная. Казалось бы, опять «маленький человек», неудачник-кларнетист, пишущий сюиту «Все люди — братья». Но в финале, когда он прощает Володю, притворившегося его сыном, в его образе проступает нечто большее — мудрость, граничащая со святостью, всепрощающая отцовская любовь. Это была одна из вершин его актёрского искусства, где комическое и трагическое слились в идеальной гармонии.
Даже его отрицательные персонажи — король-самодур в «Обыкновенном чуде» или Харитонов в «Осеннем марафоне» — не вызывали отвращения, а поражали обаянием и психологической убедительностью. Его старший брат Николай, человек технической профессии, даже признавался, что не любил смотреть фильмы с его участием, потому что «Женя всегда играл таких людей, каким сам никогда не был». В этой простой фразе — ключ к пониманию масштаба его перевоплощения.
А ещё был его голос. Низкий, хрипловатый, с лёгкой глуховатостью, он был абсолютно уникален. И прежде всего — в мультипликации. Его Винни-Пух, ставший культовым для многих поколений, — это отдельное явление. Но мало кто знает, что изначально озвучку Леонова забраковали. Режиссёр Фёдор Хитрук счёл голос актёра слишком низким, грустным и философским для детского мультфильма. Перепробовав других актёров, звукооператор предложил экспериментальным путём ускорить запись речи Леонова примерно на 30%. И случилось чудо — родился тот самый Винни-Пух, задумчивый и обаятельный, чьи интонации мы помним и любим до сих пор.
Его личная жизнь была тихим оазисом, надёжным тылом в мире суетной актёрской славы. Со своей будущей женой, Вандой Стойловой, он познакомился на гастролях в Свердловске в 1957 году и пронёс это чувство через всю жизнь. Их сын, Андрей, пошёл по стопам отца, став актёром. Для Леонова отецство было не просто статусом, а глубокой, выстраданной темой его позднего творчества. В своей книге «Письма к сыну», вышедшей незадолго до смерти, он предстаёт идеальным, трепетным отцом, страдающим от разлук из-за гастролей и размышляющим о вечных ценностях. «Чтобы стать художником, — писал он, — нужно отдать часть души своей, нужно постоянно раздавать свое сердце людям, болеть, страдать, любить в полную грудь». Эти слова можно считать его творческим и человеческим кредо.
В 1988 году во время гастролей «Ленкома» в Гамбурге с ним случилось страшное: обширный инфаркт, клиническая смерть, шестнадцать дней комы. Вся страна замерла в тревожном ожидании. Говорили, что именно сын, Андрей, находясь у его постели и следуя совету врача, звал его обратно, и эта любовь помогла ему вернуться к жизни. Чудом выжив, он всего через четыре месяца вернулся на сцену. Эта трагедия стала для него не только испытанием, но и перерождением. Он стал другим — более серьёзным, замкнутым, обратился к вере, читал Библию, искал новые смыслы. Его размышления того периода поражают своей пронзительной мудростью. «Сейчас уходит идея жизни, — говорил он, — когда в голову начинают лезть мысли „а для чего ты эту жизнь прожил? Зачем жил?“». И он находил ответ: «Я теперь стал верить… в то, что выше закона может быть любовь, выше права — милость, выше справедливости может быть прощение. Мне кажется, этой формулы достаточно, чтобы не опускаться ниже человеческого уровня». В этих словах — весь поздний Леонов, человек, прошедший через смерть и познавший подлинную цену человеческого бытия.
Он ушёл так же, как жил — на посту. 29 января 1994 года он собирался на спектакль «Поминальная молитва», в котором играл свою знаменитую роль Тевье-молочника. Перед самым выходом из дома у него оторвался тромб. Его сердце, такое большое и щедрое, отдавшее столько любви зрителям, не выдержало.
Он оставил после себя не просто галерею блестящих ролей в театре и кино. Он оставил ощущение тепла, ту самую «человечность», которую он так гениально «играл», а на самом деле — просто нёс в себе. Он был тем самым «настроечным камертоном», по которому миллионы людей сверяли свои чувства. В его улыбке, в его взгляде, в его голосе была какая-то вселенская, всепрощающая доброта. Он не учил и не наставлял. Он просто был. И, глядя на него на экране, каждый зритель невольно становился чуточку добрее, чуточке человечнее. А разве это не главное предназначение настоящего художника? Его наследие — это не просто фильмы и спектакли. Это целое мировоззрение, основанное на вере в человека, в милосердие, в прощение, в любовь. И пока мы помним его героев, пока слышим его неповторимый голос, пока смеёмся и плачем, глядя на его игру, он продолжает жить среди нас, тихий и мудрый гений, Евгений Леонов.