— Ты просто не стараешься.
Я подняла глаза от чашки с остывшим чаем. Вадим стоял у окна, спиной ко мне, руки в карманах джинсов. Плечи напряжены, как струны. За окном моросил дождь — третий день подряд, словно небо решило устроить марафон по утоплению города.
— Что ты сказал?
— Я говорю, ты не стараешься. Нужно просто взять себя в руки. Другие же справляются.
Я посмотрела на свои руки. Они лежали на столе, ладонями вниз. Пальцы слегка дрожали — так они делали уже несколько недель, с тех пор как меня сократили. Я пыталась понять, где именно находится эта штука, которую нужно взять. И главное — зачем её брать, если она явно сопротивляется.
— Угу, — выдавила я. — Другие.
Три месяца назад я потеряла работу. Не потеряла даже — меня вычеркнули из реальности одним росчерком пера генерального директора. Вместе со мной вычеркнули ещё семнадцать человек. «Оптимизация», — сказали нам. Красивое слово, в котором удобно спрятать то, что теперь твоя ипотека висит над тобой, как люстра на гнилой верёвке.
Вадим развернулся. Лицо у него было усталое, но не сочувствующее. Я знала это выражение — оно появилось примерно через неделю после моего увольнения и больше не исчезало.
— Света, ну сколько можно? Ты целыми днями сидишь дома, даже не одеваешься нормально. Резюме отправляешь через раз. На собеседование сходила один раз — один! — и вернулась со словами, что это «не то».
— Они предлагали зарплату в два раза меньше и ненормированный график, — сказала я тихо.
— Ну и что? Хоть что-то! — он провёл рукой по волосам, жест отчаяния. — Моей зарплаты на всё не хватает. Ипотеку, коммуналку, еду... Свет, мне тоже нелегко.
Я кивнула. Мне нечего было ответить. Потому что он был прав. И одновременно абсолютно неправ. Но объяснить это я не могла — слова разбивались где-то между мозгом и языком.
Вадим ушёл на работу, хлопнув дверью чуть сильнее обычного. Я осталась сидеть за столом, разглядывая разводы от чашки на клеёнке. Одно пятно было похоже на карту острова. Я подумала, что неплохо было бы сейчас оказаться на каком-нибудь острове. Одной. Где никто не требует «взять себя в руки».
Мы познакомились пять лет назад на корпоративе. Вадим работал в соседнем отделе, я его видела несколько раз в коридоре и думала: красивый, но не мой тип. Слишком правильный. Рубашки всегда выглажены, ботинки начищены, улыбка ровная, как линейка.
Но на том корпоративе он напился. Не сказать чтобы в стельку, но достаточно, чтобы сесть рядом со мной и начать рассказывать про свою мечту — открыть небольшое кафе где-нибудь у моря.
— Представляешь, — говорил он, размахивая руками, — терраса, столики под навесом, вид на закат. Подаём завтраки до полудня. Самые простые: яичница, тосты, апельсиновый сок. Никакой суеты. Я буду делать кофе, а ты будешь... не знаю, что ты будешь делать. Но ты точно там будешь.
Мне понравилось это «ты точно там будешь». Как будто он меня уже знал всю жизнь. Хотя мы и слова друг другу до этого не сказали.
Через две недели мы начали встречаться. Ещё через полгода стали жить вместе. Ещё через год взяли ипотеку на однушку в спальном районе. Кафе у моря куда-то испарилось само собой, растворилось в графике платежей и беготне по выходным в строительные магазины.
Я не жалела. Честно. У нас было хорошо. Вадим оказался надёжным — в том смысле, что на него можно было положиться. Он приходил домой вовремя, не пил, не изменял, помогал по хозяйству. Мы обсуждали новости за ужином и смотрели сериалы по вечерам. Обычная, нормальная жизнь. Мне казалось, этого достаточно.
А потом случилась эта чёртова оптимизация.
Первую неделю я держалась молодцом. Обновила резюме, разослала его по десятку компаний, записалась на два собеседования. Вадим был горд мной. Гладил по голове и говорил: «Вот видишь, всё будет хорошо. Ты же умничка».
На втором собеседовании мне сказали, что я «переквалифицирована для данной позиции». На третьем — что «не подхожу по возрасту». Мне тридцать два.
К концу второй недели я перестала надевать по утрам что-то кроме домашних штанов. Зачем? Всё равно никуда не иду. Вадим уходил на работу, и я оставалась одна в квартире, которая вдруг стала казаться слишком маленькой. Две комнаты, кухня-студия, совмещённый санузел. Я знала каждую трещину на потолке. И все они были как морщины на лице старухи — рассказывали печальную историю.
Я пыталась заставить себя что-то делать. Открывала сайты с вакансиями, читала описания, но буквы расплывались перед глазами. Требования казались невыполнимыми. «Стрессоустойчивость, многозадачность, готовность к переработкам». Я не была готова даже встать с дивана.
Вадим начал злиться где-то к концу третьей недели.
— Света, ну что с тобой? Ты же раньше такая активная была!
Я смотрела на него и думала: когда это я была активной? Я просто работала. Вставала, ехала в офис, делала что говорили, возвращалась домой. Это называется активностью?
— Устала, — говорила я.
— От чего устала? Ты ничего не делаешь!
Вот тут он ошибался. Я делала очень много. Я воевала с собой. Каждое утро просыпалась и уговаривала себя дожить до вечера. Каждый вечер уговаривала себя уснуть. Это была работа на полную ставку, только без зарплаты и выходных.
Дождь наконец закончился, и выглянуло солнце. Я выглянула в окно и подумала, что неплохо бы выйти на улицу. Подышать воздухом, размять ноги. Может, зайти в парк — там должна распуститься сирень.
Но вместо этого я легла на диван и стала смотреть в потолок. Знакомая трещина над люстрой напоминала профиль моей бабушки. Она умерла, когда мне было семь. Я плохо её помню, только руки — тёплые, с венами, как реки на карте. Бабушка пекла пирожки с капустой и никогда не говорила «возьми себя в руки». Она вообще мало что говорила. Просто сидела рядом и гладила меня по волосам.
Мне не хватало этих рук. Мне не хватало молчаливого присутствия кого-то, кто не требует объяснений.
Вадим вернулся вечером с пакетом продуктов и букетом тюльпанов. Жёлтых. Он знал, что я люблю жёлтые.
— Привет, — сказал он осторожно, как будто я была бомба замедленного действия.
— Привет.
Он поставил цветы в вазу, достал из пакета сыр, помидоры, хлеб.
— Сделаю нам сэндвичи, — сказал он. — А ты... может, примешь душ?
Я посмотрела на себя. Футболка с пятном от вчерашнего супа, волосы собраны в немытый хвост. Я правда выглядела не лучшим образом.
— Хорошо, — сказала я и поплелась в ванную.
Горячая вода била по спине, и я стояла под струёй, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с водой, и это было облегчением — наконец-то можно было плакать, не боясь, что кто-то увидит.
Когда я вышла, Вадим сидел на кухне, сэндвичи были готовы. Он улыбнулся мне.
— Вот, другое дело. Моя девочка.
Мы ели молча. Потом он взял мою руку.
— Света, я знаю, что тебе тяжело. Но ты должна быть сильной. Ради нас. Ради будущего.
Я кивнула. Что ещё оставалось?
— Я записал тебя на собеседование в компанию моего знакомого. Послезавтра, в десять утра. Ты придёшь, да?
— Приду, — сказала я.
Собеседование было провалом. Я знала это, едва переступив порог офиса. Менеджер по персоналу — молодая девушка с безупречным маникюром — задавала вопросы, а я отвечала на автомате. Моя голова была пуста, как барабан.
— Почему вы хотите работать у нас?
«Потому что мой парень считает, что я лентяйка».
— Потому что ваша компания имеет хорошую репутацию.
— Как вы справляетесь со стрессом?
«Я не справляюсь. Я лежу на диване и представляю, что меня нет».
— Стараюсь сохранять спокойствие и искать решения.
В конце девушка улыбнулась профессиональной улыбкой.
— Мы вам перезвоним.
Не перезвонили.
Когда я пришла домой, Вадим уже был там. Сидел за компьютером, работал удалённо.
— Ну как? — спросил он, не отрываясь от экрана.
— Нормально.
— Взяли?
— Сказали, перезвонят.
Он кивнул и продолжил стучать по клавиатуре.
Я легла на диван и закрыла глаза. Внутри меня что-то скрипело и трещало, как старая мебель. Я чувствовала, что разваливаюсь на части, но не знала, как это объяснить. Слова не подходили. Всё, что я могла — это молчать.
Вечером мы поссорились. Вернее, это была односторонняя ссора — Вадим кричал, я молчала.
— Ты вообще понимаешь, что происходит? Мы платим ипотеку! Я один вкалываю, как лошадь, а ты тут сидишь и занимаешься чёрт знает чем!
Я сидела за столом, обхватив колени руками.
— Я пытаюсь...
— Да что ты пытаешься? Ничего ты не пытаешься! — он замолчал, потом тише: — Света, неужели ты не можешь просто... собраться? Просто стать прежней?
«Прежней». Какой прежней? Той, которая носила каблуки и делала презентации? Той, которая улыбалась коллегам и делала вид, что всё под контролем? Этой Светы больше нет. Она исчезла в тот день, когда директор объявил об оптимизации.
— Я больше не могу, — сказала я тихо. — Я больше не могу делать вид, что всё хорошо.
Вадим смотрел на меня, и в его глазах было что-то новое. Страх? Разочарование?
— Тогда что ты можешь?
Я не ответила.
Той ночью я не спала. Лежала рядом с Вадимом, слушала его дыхание и думала о том, что люди — странные существа. Мы живём рядом, делим кровать, еду, счета. Но в какой-то момент понимаем: между нами — океан.
Вадим хотел, чтобы я была сильной. Но сила — это ведь не когда ты встаёшь и улыбаешься, несмотря ни на что. Сила — это когда ты можешь сказать: «Мне больно. Мне страшно. Я не справляюсь». И услышать в ответ: «Я с тобой».
Но Вадим не хотел слышать. Ему нужна была не я, а функция. Работающая, зарабатывающая, улыбающаяся функция.
Утром я встала раньше него. Оделась в нормальную одежду, собрала волосы, накрасилась. Посмотрела в зеркало — почти как раньше.
Вадим проснулся, увидел меня и улыбнулся.
— Вот, молодец. Куда собралась?
— На прогулку, — сказала я. — Нужно подышать.
Я вышла из квартиры и пошла куда глаза глядят. Дошла до парка, села на лавочку у пруда. Сирень действительно распустилась — фиолетовые гроздья качались на ветру.
Достала телефон. Набрала номер своей подруги Кати — мы не общались месяца три, с тех пор как я закрылась от всех.
— Алло?
— Катя, это Света.
— Света! Боже, где ты пропадала? Как дела?
Я открыла рот, чтобы сказать «нормально», но вместо этого произнесла:
— Плохо, Кать. У меня всё плохо.
И заплакала. Прямо там, на лавочке, с телефоном у уха. Ревела, как ребёнок, а прохожие оглядывались и ускоряли шаг.
Катя молчала. Потом сказала тихо:
— Скажи адрес. Я сейчас приеду.
Она приехала через сорок минут. Села рядом, обняла меня и просто держала. Не говорила «не плачь», не говорила «всё будет хорошо». Просто была рядом.
И мне стало легче. Не хорошо — легче.
Мы просидели так минут двадцать, потом Катя спросила:
— Кофе хочешь?
Я кивнула.
Мы пошли в кафе через дорогу. Заказали капучино и круассаны. Я рассказывала, Катя слушала. Иногда кивала, иногда качала головой. Но не советовала. Не говорила, что мне делать. Просто была.
— Знаешь, — сказала она под конец, — мне кажется, Вадим не плохой. Он просто не понимает. Некоторые люди не умеют быть с чужой болью. Им страшно. Проще требовать: будь сильным.
— А что мне делать?
— Не знаю, Свет. Честно. Но мне кажется, сначала нужно разобраться с собой. А потом уже с ним.
Когда я вернулась домой вечером, Вадим сидел на диване. Лицо напряжённое.
— Где ты была?
— С Катей. Гуляли, пили кофе.
— Ты могла предупредить, я волновался.
— Прости.
Мы смотрели друг на друга. Молчали. И вдруг я поняла: молчание бывает разным. Бывает пустым — когда нечего сказать. А бывает полным — когда слишком много. У нас было второе.
— Вадим, — сказала я. — Нам нужно поговорить.
— О чём?
— Обо мне. О том, что со мной происходит. О том, что мне нужна помощь. Не советы, не подзатыльники. Помощь.
Он нахмурился.
— Какая помощь?
— Я хочу к психологу.
Он молчал. Потом сказал:
— Это дорого.
— Знаю. Но мне нужно.
Ещё пауза.
— Хорошо. Давай попробуем.
Это было не «я с тобой». Но это было начало.
Прошло три месяца. Я хожу к психологу раз в неделю. Нашла подработку — фриланс, удалённая работа. Немного, но хоть что-то. Вадим перестал требовать от меня силы. Мы учимся разговаривать. Не всегда получается, но мы стараемся.
Кафе у моря мы так и не открыли. И вряд ли откроем. Но иногда, по выходным, мы идём в небольшую кофейню в нашем районе. Заказываем яичницу и тосты. Сидим у окна, смотрим на прохожих и молчим.
Но теперь это другое молчание. В нём есть место для двоих.