А тут вдруг, после второго… или, не в этом дело, какого там… третьего бокала мыслей девичьих (взбалтывать, но не смешивать!)… не считать же их, словно первоклашке пятачки на мороженое – будто молнией пронзило: а ну, как ОН умрёт раньше меня? Что же я буду делать одна в этом опустевшем доме без уютного скрипа дивана и не находя привычным взором ЕГО носка, запрятанного под тем самым диваном моим домовитым практичным котом?
Мысли же невольно помчались, как стая бродячих собак, ринувшаяся наперегонки с бомжами на помойку к неосвежованному мусорному баку – и вот я уже вижу себя, одинокую и потерянную, в толпе провожающих ЕГО в последний путь. Мерцаю бесплотной тенью, лишённая всяческих сил. И с выражением обречённости от надвигающейся катастрофы, как …
Нет, не годится! Надо собраться. Трагедия – это вызов!
Пусть я буду вся в трагичном чёрном, до того трагичном, что сам Станиславский встрепенётся и лично мне поверит изумлённо и категорически.
Взгляд опущен – пронизан болью и печалью, задумчив и чуть расфокусирован. С выражением обречённости от надвигающейся катастрофы. Как у парашютиста, прыгнувшего без запасного парашюта и стискивающего в руке золотое колечко вместо парашютного. И внезапно вспомнившего, как в церкви все были озадачены необычным дизайном подвенечного кольца. Движения – несвойственная мне плавная заторможенность, подчёркивающая невосполнимую утрату – ходячую, дышащую и оттого особенно эффектную. Туфли на каблучках-шпильках будут с благородным хрустом вдавливаться в ещё мокрую землю (ну, пусть природа уже отплачется, и дождик к тому времени высохнет, а не то эти многочисленные рюшечки и оборочки повлажнеют и обвиснут, как потерявшая форму перманентная укладка после нечаянного предательского душа)... А шляпка? Шляпка же!
Непременно с полями, под которыми можно укрыть половину горя! Одно поле, разумеется, чуть приспущено. Нет, не на ту сторону! Та сторона у меня рабочая, для фотосессии. Мне ведь потом на альбом фотографии отбирать и на обороте надписывать: «Здесь я особенно трогательно скорблю (обратите внимание на линию шеи и трепетную жилку)».
Музыку я сама подберу. Это для меня, остальным же присутствующим надлежит лишь почтительно вздыхать. Ему же – только возлежать с суровым лицом, всем видом подчёркивая суровую торжественность сего траурного мероприятия, будто ОН и упокоившийся бесстрастно обещает за всеми следить оттуда.
Авто, разумеется, подъедет по прямой к свежевырытой яме с неразбитыми, эстетично-грубыми комьями поверх вскопанной земли. Открытые двери явят миру мои острые, беззащитные колени, ослепительной белизной гармонирующие с траурной иссиня-чёрной обивкой салона и жёсткими бордовыми контрастами. Крупным планом – мои башмачки на ремешках. Всего парочка стразов Сваровски скромно блеснёт на петельках, охватывающих стройную, опущенную на ярко-изумрудную траву ножку. Здесь – стоп-кадр! И замедленный, неторопливый переход на общий план фигуры, обтянутой по талии. Слава Богу и доброй генетике, мне это позволительно!
Музыка включится с первого моего шага по направлению к последнему поцелую...
Мысли, скользнув ещё дальше, вдруг наткнулись на тот самый забытый носок под диваном. А что, собственно, он мне напоминает? Конечно же, стиральную машинку! Это ж тот самый длинный тёмный туннель с распахнутым зёвом, куда человеческие судьбы, в виде носков, засасываются, несомые потусторонней силой в иную реальность. Или в рай. А иные задерживаются на этой планете, словно в виде намёка, что чаша терпения высших сил переполнилась, но предоставляется исключительно последний шанс. Не уверена, что это проход в рай. По крайней мере, оттуда ещё никто не возвращался, включая носки, дабы подтвердить или опровергнуть мою гипотезу.
Как же я отдыхала на ЕГО крепком, мужественном плече! А как ОН умел утешить своим спокойным дыханием за ушком, нашёптывая всякую чушь, от которой щекотало где-то внутри. Одна фраза даже записалась у меня тайком на телефон, пока ОН перебирал мои волосы: «Я старый солдат и не знаю слов любви. Но твои глаза... вдохновляют и пробуждают глубоко запрятанное в моей истерзанной жизнью душе... Твой образ скрывает едва уловимые намёки и красочные аллюзии... Я подумаю над этим позже, под рюмку коньяка... Аллегория на контрасте создаёт магию удивительного сочетания, заставляющего смотреть на тебя, как на богиню любви и порока... Нет, забудь... Твоя улыбка разбивает сердца... И опять я в смятении... Может, это твои непередаваемые эмоции, скользящие капельками радуги по обыденности бытия...»
Мне ужасно нравилось смаковать и перекатывать на языке эту вкусную «аллюзию», и даже хотелось заглянуть в словарь на букву «а», но я переборола себя: пусть лучше это останется тайной, которую ОН разглядел во мне, а уж я-то потом сама в зеркале рассмотрю, что же это такое.
А «аллегория», такая раскатистая и рычащая, как ОН сам... А вдруг это ОН про первые морщины намекал? Носогубные складки – слабейшее место! За ними следить – всё равно что за котиком: отвернёшься, а у него в защёчных мешочках уже оливки с кухни выносятся.
А хорошо помню, как мы познакомились. Это было на спор с девочками. Надо было остановиться у лужи и тихонько «ойкнуть», сделав вид, что подвернула ногу на сломанном каблуке. Самый отстойный вариант – если бы он бросил плащ: мне бы его потом и отстирывать. Или предложил бы починить каблук – ужас: с таким ремонтником прощай шопинг, всё будет «починено». Слово-то какое, бабушкино, будто добровольно согласиться давиться рыбьим жиром, содрогаясь от подозрительно изучающего тебя чайного гриба из трёхлитровой банки.
А ОН что? ОН предложил выпить лужу или обойти её со стороны Мальдив за неделю, переходнув там пару дней. Я даже подвисла. Хорошо, что с собой взяла самых страшненьких подруг. А ОН пошёл дальше, уверенный, что я не потеряюсь. Но я тоже виртуоз в своём деле! Вычислила его машину и очутилась возле неё чуть раньше. Дальше уже отработанная методика: опереться на неё, красиво оттопырив всё, что положено, и нагнуться со «сломанным» каблуком (от другой пары, между нами говоря). У одной блондинки то ли в журнале, то ли в передаче о законе было грамотно расписано, как правильно ронять и поднимать обронённые шмотки. Ни в коем случае не приседая, но обязательно с прямой спиной и желательно сломав нос при выпрямлении. Но ОН… каким ОН показал себя недрогнувшим. Сразу сел за руль, приоткрыв пассажирскую дверцу. Но я-то чувствовала, напрягся, милый мой, ха! Прямо как Бред Пит, беспонтово притворяющийся, будто Анджелина Джоли ему ну совершенно безразлична.
Нет, если ОН занеможет смертельным недугом, буду ему опорой! А если – внезапно и наглухо? А я же совершенно не готова! Пароли от карт у меня, конечно, записаны. И колёсико в сейфе я знаю: два раза туда, раз сюда... Но я же совершенно голая на такой случай! Мне нечего надеть! Всё. Без промедления, сию секунду, надо собираться в магазин. Не откладывая на выходные.
Вот оно что! Вот что меня всё это время угнетало и дышать не давало! Теперь я жизнерадостна и счастлива – трагедия обрела свои чёткие, изящные шопиновые очертания.
Да и вообще хожу голая, и то, что нечего надеть, уже вешать некуда!
Однако, загадка, над которой стоит поразмыслить.
Лилла Аскеза ©, ссылка на канал обязательна