…На мгновение Надежда застыла у порога, сжимая в пальцах платок. Свет от рассвета падал мутным квадратом на беспорядочно разложенные кисти и холсты, а в воздухе висел острый запах скипидара и чего-то необъяснимого, тревожного.
— Михаил, — наконец выдохнула она, подходя медленно, осторожно переступая через книги и обрывки эскизов. Черные локоны Врубеля растрепались, а рука, сжимавшая карандаш, дрожала даже во сне, если это был сон.
Он поднял голову. На бледном лице отражалась усталость, но глаза горели, как у человека, который только что стоял на краю пропасти.
— Надя… — он закашлялся и сел, опершись о трясущийся мольберт. — Ты не должна была входить. Здесь… здесь нет места живым.
Жена присела рядом, нежно коснувшись плеча мужа, будто этим прикосновением можно было бы развеять темные тени вокруг него. Она увидела странные графемы и знаки на полу — будто рука художника, которой всегда подвластны были линии красоты, обращалась к каким-то иным, диким.
Врубель сжал виски ладонями, отчаянно закрываясь.
— Он не отпускает меня. Демон. Я слышу его шепот — он в этих линиях, в каждом мазке, в трещинах на штукатурке, даже в тени за спиной… — Михаил говорил быстро, отрывисто, взгляд у него был безумный — взгляд одержимого.
Надя молчала. Она боялась этого демона — не того, что смотрел с холста тяжёлым взглядом надменного изгнанника, а того, что медленно захватывал душу её мужа, питающийся его внутренней болью и гениальностью.
— Я должен закончить, Надя, понимаешь? Он не уйдет, пока я его не напишу… пока не завершу его истинный, последний образ.
И она даже не решалась прерывать это страшное колдовство кисти и краски, потому что знала: пока Врубель творит, Демон остается с ним — и только так, быть может, Михаил еще рядом с ней — живой.
…Надежда не сразу осмелилась взглянуть на законченный холст.
Демон больше не был только страдающим и гордым красивым юношей, каким он был прежде. Теперь его черты смешались с чем-то нечеловеческим: в глазах полыхало безумие и тоска, разверзалась бездна — в этом взгляде читалась тщетность бытия, вечное одиночество, но в то же время — тьма, победоносная, неумолимая. За плечами демона клубились невероятные синие и бордовые тени, словно он вышел за границы холста, почти приближаясь к Надежде, наполненной затаённым ужасом и жалостью.
"Это его последний демон…" — с замиранием подумала она. — "А если и мой…"
Михаила Петровича вскоре поместили в клинику для душевнобольных помимо его воли, не давали рисовать, пичкали бромом и поливали холодной водой. Она приехала к нему: белые стены, слишком яркие окна, и Врубель, с удивленно-печальным лицом, то бормотавший себе под нос о своём Демоне, то впадавший в полное молчание.
Через несколько недель по мастерским Петербурга полетел слух: "Демон" Врубеля — на выставке! Картину обсуждали ожесточённо и даже со страхом.
— Он, конечно, гений, — говорил один из профессоров Академии, задумчиво рассматривая холст. — Но посмотрите: в его Демоне нет больше былой поэзии печали. Здесь сила — но какая-то бесчеловечная… Это автопортрет, вы понимаете? Это человек, перегоревший на собственном огне.
— Да всё это безумие, — махал рукой другой. — Или, может быть… прорыв к чему-то нам недоступному? Люди будут бояться этой картины — но будут приходить снова и снова посмотреть.
— Врубель не выдержал своего гения, — тихо сказала молодая ученица. — Как будто все страдания мира впитались в этот образ. Демон или сам художник — кто здесь победил?
Все замолчали, не решаясь смотреть друг другу в глаза. А на холсте Демон продолжал свой безмолвный триумф, в котором смешались отчаяние, гордость и непостижимая, страшная красота.
И лишь Надежда знала, что в этом взгляде Врубеля проступает и крохотная надежда — на прощение, на освобождение, хоть и очень далёкое.
В тишине палаты, под мягким светом больничного окна, Врубель всё ещё возвращался мыслями к своему демону. Казалось, внутренний диалог не смолкал ни на минуту — две тени спорили внутри него: одна звала к спокойствию и свету, к простым радостям жизни — любовь Надежды, тепло семьи, звонкий детский смех. Другая — к мучительной работе, страданию, жгучей одержимости, что выжигала душу, но давала неведомое, неизречённое возвышение.
Однажды, промозглым утром, Надежда пришла к нему и села у изголовья. Михаил молчал, вглядываясь в собственные ладони, будто надеялся обнаружить на них следы чернил или кровавых перьев, как у мифологических ангелов и демонов.
— Миша, — спросила она вдруг, — почему ты снова и снова выбираешь демона? Почему не остановился, не выбрал счастье?
Он долго не отвечал. Потом сказал медленно, почти не своим голосом, как будто внутри него говорил кто-то другой:
— Надя, я и сам не всегда понимал, что делаю… Было во мне ощущение, что если выберу покой — стану пустым. Свет и радость, счастье… они нужны человеку, но художник не всегда может быть счастлив. Порой ему нужен огонь, даже если он обжигает. Демон во мне — это не только страдание, но и сила. Без него я не увидел бы ничего — ни света, ни даже любви. Я словно был между двух миров, и только боль давала контур всему остальному…
Она заплакала, а он взял ее за руку, впервые за долгое время мягко, по-человечески.
— Выбор — всегда за человеком, — сказал Врубель дальше. — Ангел рядом, и демон рядом. Любовь или страдание, милосердие или ярость. Мы сами делаем этот выбор каждую минуту, даже если нам кажется, что иначе нельзя.
Врубель оказался художником, выбравшим демона — возможно, не потому что не любил свет и покой, а потому что только через боль он мог постигнуть подлинную глубину бытия и передать её в красках так, как никто до него. Его демоны были не просто символами зла — они были воплощением внутренней борьбы, страстей, сомнений и величия человека, который не боится взглянуть собственному страху в лицо.
В своём выборе он не отрёкся от любви. Его любовь к Надежде, его духовная жажда счастья, не исчезли. Просто путь к ним лежал у него через темноту — чтобы понять свет, он должен был пройти ночь своей души.
Так в лице Врубеля проявилась главная тайна творчества и бытия: быть человеком — значит всегда быть на грани, всегда делать выбор между ангелом и демоном в себе.
И каждый вновь берёт кисть или делает шаг, зная: право выбора принадлежит только ему.
Сумасшествие Врубеля было не мгновенным и не внешним, оно росло в нём долгие годы, как нечто неотвратимое и загадочное. Это не было буйством или бессмысленной злобой, не было окончательным отрывом от реальности. Его безумие — сложное, трагическое переплетение гениальности, духовной алчности, экзистенциальной тоски, отчаянного стремления постичь непостижимое и выразить его языком искусства.
В чём же заключалось безумие Врубеля?
1. В невозможности разрыва внутреннего диалога с демоном
Врубель не просто «сочинил образ» демона и затем о нём забыл — этот образ поселился в нем, стал частью его, стал его собеседником, судьёй, мучителем и вдохновителем. Он видел этого демона во сне и наяву, чувствовал его присутствие в окружающем мире, в тенях, в музыке, в каждом своем мазке. Демон был для него не только темой творчества, но постоянным внутренним свидетелем жизни. Такое одержимое слияние с собственным образом может привести к распаду личности: художник уже не различает, где кончается он сам и начинается его фантазия.
2. В предельной остроте чувств
Врубель отличался болезненно обострённой чувствительностью — он остро переживал не только свои собственные эмоции, но и «человеческое» горе, красоту, боль мира. Всё чувствовалось до предела — и это, как у многих настоящих гениев, в конце концов стало невыносимым для психики. Он был открыт к «негативным энергиям» столь же широко, как и к возвышенному свету, и пропускал эти потоки через себя, не имея защиты.
3. В непримиримом стремлении к абсолюту
Врубель не мог быть «обычным», не мог писать «просто красиво», его искусство было жертвенным, почти религиозным актом. Обыденное счастье казалось ему убогим, недостойным подлинного художника. Он искал совершенства, переходил грани привычного и допускал в себя те силы, к которым не всякий человек способен прикоснуться без возвращения.
4. В размывании границ между реальностью и фантазией
Постепенно в его сознании исчезла чёткая грань: где сон, а где явь; где демон на холсте, а где в душе. Для него окружающий мир становился продолжением творческой галлюцинации. Порой он не узнавал близких, терялся в тексте и времени, начинал разговаривать со своими персонажами, слышал их голоса.
5. В трагедии одиночества
Такое путешествие вглубь себя всегда оставляет человека в одиночестве. Сумасшествие Врубеля было ещё и в пугающем одиночестве, где ни любовь Надежды, ни восторг публики не могли стать настоящей опорой — только диалог с демоном, ставшим частью его самого, внезапно оказалась единственно возможной и даже желанной связью с Миром.
Безумие Врубеля заключалось не в потере разума, но в его предельном напряжении, в стремлении вместить и осознать неизмеримо больше, чем дано обычному человеку. Это была трагическая плата за гений — за ту возможность увидеть мир с высоты, где воздух слишком разрежён, где слишком легко захлебнуться в собственных облаках.
Такой гений всегда стоит на грани — и потому велик, и потому одинок, и потому остается с нами в своих демонах и ангелах навечно.