Нерукотворный памятник под названием «остранение» Виктор Шкловский себе воздвиг в статье «Искусство как прием» — эта статья впоследствии стала манифестом формализма. Шкловский обратил внимание на запись в дневнике Льва Толстого от 29 февраля 1897 года, где классик жалуется на проходящую мимо жизнь:
«Я, — рассказывал Толстой, — обтирал в комнате и, обходя кругом, подошел к дивану и не мог вспомнить, обтирал ли я его или нет. Так как движения эти привычны и бессознательны, я не мог и чувствовал, что это уже невозможно вспомнить. Так что, если я обтирал и забыл это, т.-е. действовал бессознательно, то это все равно, как не было. <...> Если целая жизнь многих проходит бессознательно, то эта жизнь как бы не была».
Вообще-то, автоматизм некоторых реакций, действий, восприятий — это естественно, это биологическая норма. Что было бы, если бы мы задумывались над каждым своим шагом, над каждым вздохом?
Осознанность — это, конечно, модно и круто, но в разумных пределах: мозг человека всегда был перегружен информацией, а тем более он перегружен ей в наш информационный век, и автоматизация привычного всегда была его защитной реакцией.
Но чтобы все же не было мучительно больно за бессознательно прожитые годы, существует искусство с его главным, по Шкловскому, приемом. Искусство остраняет жизнь: отстраняет от обыденности читателя и этим делает эту обыденность странной — условно говоря, эффект от искусства тот же, что от осознанного дыхания.
И вот тут возникает вопрос, кому этот прием принадлежит: тому, кто дышит, или тому, кто усадил дышащего в позу лотоса посреди поляны? Шкловский в статье пишет о том, что остранение, конечно, формирует автор: он приводит в пример все того же Толстого с его описаниями театра из «Войны и мира», брака из «Крейцеровой сонаты», суда из «Воскресенья». По Шкловскому, остранение — это прием, полностью принадлежащий тексту и манипулирующий читательским восприятием. Но дело в том, что жизнь приема на этой формулировке не заканчивается — она с нее начинается. А развивается в совершенно других направлениях и спустя несколько десятков лет формулируется заново Жаком Деррида.
Не скажу, что Деррида сознательно трансформировал идею Шкловского — вряд ли. Но его деконструкция по своей механике — это не что иное, как остранение наоборот. Деконструкция в буквальном переводе — «пересборка»: читатель (или зритель, или слушатель, и т.п.) разбирает единый текст на составляющие, а потом эти составляющие собирает обратно — то есть деавтоматизирует собственное восприятие, делает привычный единый текст странным и подробным.
В этом смысле остранение, переименованное в деконструкцию, уже не принадлежит ни исходному тексту, ни автору. Безусловно, автор может вложить в свой текст некоторые смыслы, которые в идеале должны быть считаны (как подтекст запретного плода в сочетании с ньютоновским яблоком, зашифрованный в эмблеме Apple), но он точно не может учитывать того, что процесс деконструкции пойдет дальше: что в запретном плоде считается грехопадение, и обладание новым айфоном осознается не как обладание чем-то элитарно-божественным, а как грехопадение, например. Или что в ньютоновском яблоке пользователь-деконструктор считает не символ гениальности, а символ случайности.
Иными словами, вопрос о том, кому принадлежит прием, решается просто: он принадлежит и автору, и читателю — потому что оба о нем знают. В этом смысле
автор высвобождает себе поле для манипуляции читательским сознанием, а читатель оказывается защищенным от этой манипуляции: предупрежден, значит, вооружен.
Приемом остранения-деконструкции пользовались не только Шкловский и Деррида — его любил, скажем, Ролан Барт и активно применял при разборе современных мифов. То есть идея остраненного и отстраненного — а значит и освобожденного от автоматизма и манипуляции — восприятия жила на протяжении всего ХХ века и продолжает жить сейчас. Но своим рождением она обязана именно Шкловскому.
Виктория Артемьева, для телеграм-канала «Читайная комната»