Сначала зять торжественно подписал на контейнерах: «Не трогать до 31.12». Через пару недель эти надписи напоминали мне объявления «Не рвать цветы» на клумбе у подъезда — все видят, все читают, но клумба почему-то лысая.
Когда в нашей семье запахло Новым годом, это были не мандарины и ёлка.
Это пахло селёдкой.
Я человек не суеверный, но убеждённый: как встретишь год, так его и проживёшь. Поэтому я, как главная тёща по району, всегда говорю:
— Запомни, Саша: селёдка на праздничном столе — это как Конституция. Можно не любить, можно не читать, но без неё всё равно никуда.
Саша, напомню, у нас юрист и врач в одном флаконе. То есть человек, который умеет и диагноз поставить, и справку оформить. Естественно, к Новому году он, в прошлом год, подошёл серьёзно.
В одно морозное утро он торжественно явился домой с пакетом, который держал так, как будто там минимум золото партии.
— Тёть Люд, — сказал он, расправляя плечи, — я нашёл её.
— Кого? — насторожилась я. В нашем возрасте вопрос «кого ты нашёл» может быть очень многозначным.
— Селёдку, — трагически шёпотом произнёс Саша. — Лучшую. Мурманск. Нерест не тронут. Продавщица сказала: сама б взяла, да у мужа давление.
Он выложил на стол аж 10 рыбин, блестящих, как свежеполированная совесть. Я оценила профессионально:
— Животы целые, глаза не запавшие, запах — как у детства: гараж, картошка в мундире и дед с газеты рыбу чистит. Неплохо.
Саша засиял. Юрист в нём тихо погладил врача.
— Теперь, — сказал он, закатывая рукава, — мы организуем селёдочный фонд. Стратегический резерв до тридцать первого декабря включительно.
Тут в Саше проснулся не только юрист и врач, но ещё и, видимо, министр продовольствия. Он выстроил на столе разделочные доски, ножи, миски, контейнеры.
— Операция начинается, — объявил он.
Чистил он селёдку с такой нежностью, что я даже слегка ревниво фыркнула. Каждая косточка была вытащена с точностью хирурга и принципиальностью адвоката.
— Саша, — сказала я, — ты её на вскрытие готовишь или всё-таки под шубу?
— Тёть Люд, — серьёзно ответил он, — уважайте рыбу. Она отдала жизнь не для того, чтобы мы потом косточки из зубов выковыривали.
И, задумавшись, добавил:
— И не для того, чтобы кто попало её до срока съедал.
Слова «до срока» он произнёс так, как будто речь шла о государственной тайне.
К вечеру кухня была похожа на цех по переработке морепродуктов. Ряды аккуратных кусочков лежали/стояли, как курсанты на плацу: ровно, блестя и не возражая. Саша раскладывал селёдку по контейнерам, будто писал тома уголовного дела:
— Это — под шубу. Это — под водочку. Это — на экстренный случай. Это — резерв резерва.
— А это? — кивнула я на самый полный контейнер.
Саша гордо улыбнулся:
— А это — то, что нас не сломит, даже если к нам неожиданно зайдут гости.
Я промолчала, но в душе подумала, что нас сломит не это, а то, сколько он к этим гостям потом хлеба и лука нарежет.
Контейнеры были плотно закрыты, подписаны (юрист всё-таки) и торжественно отправлены в морозилку.
На дверце холодильника появилось объявление, написанное Сашиным почерком:
«СЕЛЁДКА. ДО 31.12. ДО 18:00 НЕ ТРОГАТЬ.
НАРУШЕНИЕ РЕЖИМА = НАРУШЕНИЕ СЕМЕЙНОГО ДОГОВОРА».
Подпись: «А. Р., глава семейного новогоднего штаба».
Я, как тёща, внутренне хмыкнула. Чем строже табличка, тем короче живёт содержимое.
Началось тихое декабрьское житьё. Саша, посчитав селёдочный вопрос решённым, ушёл в другие фронты: Ёлка, МЧС, гирлянды, кредиты, какие-то полисы — у него всегда найдётся бумага, которой срочно надо заняться.
А дома между тем бесшумно и неумолимо поднималась… селёдочная мафия.
Первой в дело вступила моя дочь, то есть законная супруга Александра.
Ночь, кухня, лампочка под потолком светит, как следователь. Дочка открывает морозилку «просто посмотреть, хорошо ли всё лежит».
— Мам, — шёпотом говорит, — а вдруг селёдка испортится?
— От холода? — уточняю я.
— Ну мало ли… Я кусочек… попробую… на всякий случай.
Человек, проверяющий селёдку «на всякий случай» в декабре, — это как министр финансов, проверяющий бюджет в личном кошельке.
Она тихо открывает один контейнер, вылавливает два кусочка, так же тихо закрывает.
— Всё, — говорит, — больше не буду. Если каждый по два… то…
Тут она зависает, встречаясь взглядом с арифметикой.
— Я ничего не видела, — говорю я. Тёща должна иногда быть, как нотариус: молча засвидетельствовала и отошла.
На следующий день в кухне появился внучок. В руках — хлебушек, глаза честные, как у человека, который вообще не в курсе, что такое семейный договор.
— Баб, а что там у нас гремит? — спрашивает он, заглядывая в морозилку.
— Там у нас ответственность, — говорю я. — И папин нервный срыв на тридцать первое число.
— А можно нюхнуть? — у внука логика та же, что у мамы: сначала нюхнуть, потом «один маленький кусочек».
Через пять минут ребёнок сидит за столом, хлеб, селёдка, лучок. Картина такая правильная, что её хочется в учебник по семейной психологии.
— Только никому, — шепчет он.
— Внуки, — вздыхаю я, — это единственное, ради чего селёдку имеет смысл замораживать.
Вечером в игру вступает сам Александр.
Он заходит на кухню «выпить воды». Открывает морозилку. Видит контейнеры. На табличку, кстати, уже никто не смотрит, кроме меня.
Саша задумчиво шевелит крышку ближайшего контейнера.
— Тёть Люд, — виновато улыбается он, — я же должен как автор рецепта убедиться, что всё там… того… дозрело?
— Ты как врач сейчас или как юрист? — уточняю я.
— Как потребитель, — честно отвечает он.
Я в этот момент поняла, что селёдка как институт семьи: все её любят, все её уважают и каждый уверен, что именно его маленький кусочек ничего не решает.
Он одумался и не открыл морозилку.
До Нового года оставалось три дня. Селёдка уходила из морозилки медленно, но уверенно, как советские запасы сахара в девяностые. Семья действовала слаженно, хотя и несогласованно.
Дочка «проверяла вкус», внук «докусывал, а то пропадёт», супруг «доводил до совершенства», я… Ну, я человек честный: пару раз и сама позволила себе тоненький хвостик. Для баланса.
В результате селёдочный фонд тихо сократился. Контейнеры по-прежнему стояли ровными рядами, но звенели какой-то подозрительной пустотой.
— Мам, — шепнула дочь тридцатого числа, — а мне кажется, там уже… как-то… не очень много пустого.
— В нашей семье, — сказала я, — не «кажется», а «точно». Но мы же взрослые люди. Раз уж начали преступление — доведём его до конца.
Я сказала это, конечно, для храбрости. На самом деле во мне боролись два существа: тёща-ревизор и бабушка, которая знает, что Новый год без лёгкого хаоса — это не Новый год, а бухгалтерский отчёт.
Тридцать первое утро. По телевизору уже целый день жарят оливье, режут мандарины и обещают стране стабильно счастливый год. Запах "шубы" витает над Россией, как национальная идея.
Саша ходит по квартире в приподнятом настроении. В руках — список дел.
— Так, — бодро командует он, — селёдка у нас есть, шубу я соберу вечером, чтобы не размокла. Оливье нарезан, шампанское охлаждается, мандарины живы. План соблюдён, Новый год в безопасности.
Я смотрю на него с нежностью. Человек с двумя высшими образованиями, а про ревизию морозилки в план не включил. Не юрист, а романтик.
Часов в шесть вечера он наконец торжественно заявляет:
— Пора! Достаем главный стратегический запас.
И идёт к морозилке.
Я, как свидетель, иду следом. Дочка, внук и супруг слетаются на кухню по принципу: «ну просто постоять рядом». У всех лицо примерно одно: «А вдруг пронесёт?»
Саша открывает дверцу, вынимает первый контейнер. Лицо серьёзное, как у судьи перед оглашением приговора. Открывает…
Контейнер пуст.
Не просто пуст. Он чистый. Как будто селёдки там никогда и не было. Даже запаха почти нет, только лёгкая тень воспоминания.
Наступает тишина.
— Так, — говорит Саша очень спокойно. — Это, видимо, резерв, который мы уже… использовали. Всякое бывает. У нас ещё пять контейнеров.
Он берёт второй. Открывает. Второй идеален в своей пустоте.
Третий. Четвёртый. Пятый.
На пятом у него начинают подрагивать веки — профессиональный тик.
Врач внутри него понимает, что сейчас возможно всё: от сердцебиения до семейного скандала. Юрист внутри шепчет: «найди виновного». А человек внутри растерянно смотрит на идеально вымытые контейнеры, которые, кстати, никто не мыл. Они вылизаны до блеска народными средствами.
— Интересно, — медленно произносит он, — кто у нас в семье моет контейнеры изнутри языком?
Вот тут селёдочная мафия дала слабину.
Первая не выдержала дочь:
— Саша, я только пару кусочков… буквально… чтобы с луком… вдруг испортится…
— И я, — вздыхает внучок. — Но я мало! Я только когда мама не видела.
Я чувствую, что на меня тоже смотрят.
— Я, — говорю честно, — просто поддерживала семейную статистику. Чтоб никто не выделялся.
Саша переводит взгляд с одного на другого. В кабинете у него, наверное, в такие минуты молчат даже шкафы.
— Понятно, — говорит он. — В нашей семье селёдка живёт меньше, чем новогоднее обращение президента.
Он садится на табуретку, вздыхает… и вдруг начинает смеяться. Не истерически, а как человек, который понял главную юридическую ошибку своей жизни.
— То есть, — говорит он сквозь смех, — я закупил, почистил, разложил, подписал…
— И заморозил, — вставляю я.
— И заморозил, — кивает он. — А вы всё это время проводили… тайные дегустации?
— Не «тайные», — поправляю я. — Семейные.
Внук решается на последний удар:
— Пап, но вкусная же была, а? Ты молодец.
Это «молодец» действует как обезболивающее. Врач в Саше расслабляется, юрист берет паузу.
— Ладно, — говорит он. — Объявляю амнистию. Но учтите: в следующем году будет ревизия каждые три дня.
— В следующем году, — говорю я, — ты вообще будешь чистить селёдку с комиссией. Я — председатель, внук — счётная палата. Муж - контроль качества. И контейнеры будем запечатывать под протокол.
— И хранить у тебя дома, — быстро добавляет дочь. — Чтобы не искушать слабых.
— У меня дома, — вздыхаю я, — селёдка не доживёт и до католического Рождества. Так что давайте без иллюзий.
Мы ещё немного посмеялись, а потом Саша поднялся:
— Всё. Паники нет. У нас есть два пути: первый — обидеться и сидеть без селёдки. Второй — надеть шапки и пойти в магазин, как нормальные люди.
— Третий путь, — вмешиваюсь я, — по дороге зайти ко мне, в кладовку. У тёщи всегда есть одна банка про запас. На случай, когда юристы недооценили человеческую природу.
В результате тридцать первого мы всей семьёй пошли за селёдкой. Магазин был полупуст, но селёдка нашлась — не такая идеальная, как Сашина мурманская, зато честная, свежая и, главное, общая.
Чистили её уже за большим столом: Саша филировал, дочь нарезала лук, внук подавал миски, я контролировала процесс, как Центральная избирательная комиссия по сельди.
— Вот это, — сказал Саша, — и есть настоящая традиция. Не селёдка в контейнерах, а селёдка в руках у своих.
— И ревизия, — добавила я. — С регулярным подсчётом хвостов.
К полуночи на столе стояла шуба, селёдка, оливье, шампанское, мандарины и один пустой контейнер — как напоминание о том, что нельзя надеяться на таблички, когда дома живут живые люди.
Когда начали бить куранты, Саша поднял бокал:
— Предлагаю тост. За то, чтобы в новом году в нашей семье всегда было три вещи: запас селёдки, честный учёт и тёща, которая вовремя замечает, что контейнеры звенят подозрительной пустотой.
— И за то, — сказала я, — чтобы мы никогда больше не замораживали отношения. Лучше уж селёдку.
Мы чокнулись. За окном хлопали чьи-то фейерверки, телевизор шумел своим, страна вступала в новый год. А в нашей семье родилась новая традиция: готовить запасы вместе и проверять их тоже вместе.
Потому что контейнеры могут быть пустыми.
А вот когда все смеются на кухне над одной и той же селёдкой — это как раз и есть полный запас на целый год вперёд.
В этом году мы всей семьёй торжественно пообещали: селёдочный заговор больше не повторится. Контейнеры будем наполнять вместе, ревизию делать вместе, и есть — тоже только вместе.
По крайней мере, так мы хором сказали друг другу на кухне. А потом Саша задумчиво посмотрел на морозилку и добавил:
— Ладно. Важнее другое: если вдруг контейнеры опять окажутся пустыми — значит, год обещает быть тёплым, вкусным и точно не скучным. 🔴 Переходите по ссылке в "Женский Ритмус". Там много интересного 👉 https://t.me/ritmus2