Санитарка Лида толкала пустую каталку по длинному коридору, и колёса шептались с линолеумом, будто сговаривались о чём-то недобром. В стеклянных дверях, ведущих к лифту, отражалась её фигурка — сутулая, быстрая, уставшая. Вечер вытягивался, лампы мерцали, словно им тоже было нелегко держать свет.
— У вас что, места в палатах закончились? — спросил голос позади, и он был точно выщербленная монета: звонкий и вдруг будто ломанный.
Лида обернулась. В проёме между дверями стояла женщина в тёмной накидке, с длинной юбкой до пола. У ног — старый картонный чемодан, по краям стянутый бечёвкой. В руках — узелок с зелёной китицей. Крупные серёжки качнулись, когда женщина шагнула ближе. Глаза у неё были светлые, серо-ореховые, как у людей, которые много времени проводят под небом.
— Простите? — Лида не сразу нашлась. — Куда вы идёте? Здесь нельзя.
— К сыну, — ответила женщина. — Он здесь. А вы — с этим… — она кивнула на каталку, — вы, значит, туда.
«Туда» было в подвал, где морг с холодом, который никогда не исчезает, даже когда весна срывает с веток последнюю зиму. Лида почти машинально провела ладонью по бурому пятну на резиновом борте — привычное, рабочее движение, как будто могла стереть реальность.
— Мне сказали, — продолжила женщина, — на первом, в коридоре посидеть, ждите, мол. А я спросила — чего ждать? Время же идёт, — она улыбнулась внезапно, мягко, — оно у нас сильнее врачей.
Она присела на лавку вдоль стены, положила узелок на колени. Ткань была выцветшая, с мелкими цветами, и Лиде вдруг показалось, что узелок пахнет полынью. Женщина провела пальцами по бахроме, не поднимая глаз.
— Как зовут? — спросила Лида, не понимая, почему не идёт дальше.
— Милена.
— И куда вас?
— В девятую. Но сказали, там всё занято. Вот я и подумала: неужто у вас места в палатах закончились? — она произнесла это уже не с усмешкой, а тихо, как факт, и Лида услышала в этих словах усталость, которая старше самой Милены.
Лида вздохнула. Кажется, у всех всё время было «занято»: места, руки, время, силы. Особенно сегодня, когда привезли из аварии пятерых, троих — молодых, пахнущих резиной и бензином, и от их ботинок оставались следы тёмной грязи. Она кивнула в сторону лифта.
— Мне нужно… — сказала Лида, но договорить не смогла. Милена уже подняла взгляд. В этом взгляде было спрашивающее, но не умоляющее; утверждающее, но без жестокости.
— Я пойду с вами, — сказала она.
— Нельзя. — Лида постаралась, чтобы голос звучал твёрдо.
— А если я тихо? Я не мешаю. Мы всегда тихо, когда надо.
Лида смерила её оценивающим взглядом — накидка, юбка, бечёвка на чемодане. Что-то отсырело внутри неё, словно треснувший кирпич намок. Она хотела сказать слова о порядках, о разрешениях, о том, что нельзя, потому что надо — так устроено. Но язык не повернулся.
— Давайте так, — сказала Лида. — Вы посидите здесь. Я зайду, узнаю, и вернусь. Если… если что, я вас позову.
Милена кивнула, даже не пытаясь спорить. Сложила руки поверх узелка и закрыла глаза. Будто молилась? Или просто отдыхала? Лида оттолкнула каталку и вошла в лифт. Металлическая кабина дрогнула и поползла вниз.
Подвал был, как всегда, прохладен и ровен на звучание шагов. У дверей морга стоял дежурный фельдшер, Сергей, с ржавой бородкой и руками, которые знали своё дело.
— Ещё одного? — спросил он, не поднимая головы от журнала.
— Нет. Каталка чистая. Я… — Лида замялась. — Там наверху женщина. Мать. Милена. Сказали ей: «подождите». А она — как вода в руках, держать нельзя.
Сергей хмыкнул.
— Давно ждет?
— С вечера. Сына привезли днём. Машина. В девятую хотели, но там… — Лида развела руками. — И я сама не знаю, в девятой он или здесь.
Сергей молча захлопнул журнал, провёл пальцем по строке.
— Фамилия?
Лида покачала головой. Не спросила. Василий? А может, Леня? Или как? Она поднялась обратно, ловя на каждом пролёте чужие запахи: хлорка, еда из столовой, мокрая одежда в сушилке. У лавки Милена сидела так же, только глаза были открыты и внимательны.
— Как его зовут? — спросила Лида, чуть тише, чем нужно было.
— Матвей, — ответила Милена. — Матвей Миленов. Это смешно, да? — она улыбнулась. — Все думают, что у нас фамилии как у праздников. А у нас как у людей.
Лида кивнула. О странном они всегда знали больше, чем надо. Она жестом показала на лифт, и Милена поднялась, взяла чемодан, узелок, и, не говоря ни слова, втиснулась рядом с Лидой в металлическую коробку. Лида нажала кнопку, и с каждым этажом ей было всё страшнее того, что она делает.
В подвале Милена задержала шаг, словно воздух здесь был густее. Но шла прямо, не оглядываясь на тёмные углы. У дверей морга Лида остановилась и обернулась к Сергею.
— Матвей Миленов, — сказала она, стараясь, чтобы голос не предал её.
Сергей посмотрел мимо Лиды и встретился глазами с Миленой. Помолчал. Потом кивнул и исчез за дверью. Возвращался долго, и каждый шаг по кафельному полу звучал — как счёт. На четвёртом шаге Лида вдруг поняла, что держит Милену за локоть. И отпустила.
— Да, — сказал Сергей тихо. — Здесь.
Милена не кинулась, не запричитала. Просто глубже вдохнула и опустила узелок на пол. Осторожно развязала бечёвку на чемодане, подняла крышку. Внутри лежали вещи, аккуратно свёрнутые: рубашка в клетку, полотенце, сапоги — новые, блестящие, явно купленные «на выход». На самом дне — маленькая складная расческа. Лида подумала, что ещё вчера это было грузом для дороги, а сегодня — грузом для прощания.
— Можно? — спросила Милена у Сергея, и он молча открыл дверь.
Внутри было светло, бело, словно кто-то смешал молоко со льдом и мазнул им по пространству. На столе под простынёй — очертания тела. Милена подошла близко, но не спешила. Сняла серьги, положила на край столика, где обычно оставляли браслеты и крестики. Распрямила спину, будто готовилась к танцу, и только потом, двумя пальцами, отогнула край простыни.
Лида отвела взгляд. Она видела слишком много открываний простыней, слишком много лиц, переставших быть лицами. Но теперь — слышала только то, как Милена выдохнула. И в этом выдохе не было крика. В нём было — узнавание. Как если человек, вернувшись из долгой дороги, находит своё окно и открывает его.
— Матвей, — сказала она, и в этом имени было всё, что она когда-то не договорила.
Потом она достала из чемодана рубашку и аккуратно расправила её на краю. Пальцы у неё были сильные, быстрые, и Лида поймала себя на мысли, что у этой женщины руки научены не только держать, но и отпускать.
— У нас, — сказала Милена, не смотря ни на кого, — когда провожаешь, надо по-человечески. Не быстро и не громко. Чтоб он дорогу нашёл. Чтоб не испугался. Потому я и спрашивала там, наверху: места у вас в палатах закончились? Я думала, может, мне дадут уголочек, я бы рядом посидела. Пока время не уйдёт совсем.
Лида почувствовала, как внутри неё что-то сдвинулось. Как будто вся эта больничная система со своими коридорами, табелями, графиками, правилами — на секунду стала мягкой, уступчивой, человеческой, и сквозь неё протянулась нить, простая, как бечёвка на старом чемодане.
— Я посижу с вами, — тихо сказала она, и Сергей не возразил.
Они сидели в прохладе, и часы, казалось, тикали ровнее. Милена иногда говорила вполголоса — Лида не разбирала слова, да это и не имело значения. Важно было то, как она говорит: будто гладит путь перед Матвеем, выравнивает его, сглаживает кочки, приминает траву. В какой-то момент она достала из узелка маленький пряник в форме сердечка — тёмный, с блёклым сахаром — и положила у ног, на край металлической плиты.
— Чтоб не ушёл голодный, — пояснила она, и Лида кивнула. Это казалось правильным. Правильнее, чем любая бумажка, которую она сегодня заполнила.
Когда они вышли из морга, в коридоре стояла всё та же тишина, но как будто она была теперь тёплой. Милена подняла серьги, убрала в ладонь. Застегнула чемодан, туго затянула бечёвку и, прежде чем идти к лифту, обернулась к Лиде:
— Спасибо.
— Вам… — Лида хотела сказать «извините», «держитесь», «примите соболезнования» — все те слова, что носила на дежурствах как выданный ремень. — Вам — место всегда найдётся, — сказала она вдруг, сама поражаясь звучанию этих слов. — Не в палате, — добавила, — а среди людей.
Милена улыбнулась так, как улыбаются те, кто знает цену и словам, и молчанию.
— Это самое главное, — ответила она.
Лифт поднял их наверх, где снег за окном уже лип к стеклу мягкими пластами. У вахты Лида записала в журнале — аккуратно, без лишних строк — время и фамилию. Милена просто кивнула в сторону дверей, ведущих на улицу.
— Дальше я сама, — сказала она.
Лида проводила её взглядом: накидка, юбка, бечёвка — всё это вписывалось в вечер так, будто он её ждал. И когда двери улыбнулись холодом и закрылись, Лида поняла, что теперь каждый раз, толкая каталку по коридору, будет слышать не только мерный стук колёс, но и тонкую, упрямую нить чьего-то «по-человечески». И, может быть, научится, наконец, держать за локоть вовремя — и отпускать, когда пора.