Телефон завибрировал на столе, высвечивая имя «Влад». Ирина посмотрела на экран и почувствовала, как холод растекается по венам. Третий звонок за десять минут. Она знала, что будет дальше — знала наизусть каждое слово, каждую интонацию, каждый удар по самолюбию.
— Ты вообще мать, или как? — голос бывшего мужа ударил в ухо раньше, чем она успела что-то сказать. — Сашка опять не в садике! Ты совсем охренела там со своими подружками? Или с любовником очередным шляешься?
Ирина молча прижала трубку к уху. Объяснять бесполезно. Сашка болел — опять эта осенняя простуда, сопли и температура под сорок. Но Владу было наплевать на объяснения.
— Молчишь? — он злорадно рассмеялся. — Конечно молчишь. Потому что дура безмозглая, вот и молчишь. Я всегда говорил — ты ни на что не способна. Даже ребёнка нормально вырастить не можешь!
Она положила трубку на стол и отошла к окну. Москва за стеклом жила своей жизнью — спешили люди, мигали светофоры, где-то внизу визжали тормоза маршруток. Сашка спал в соседней комнате, укутанный в одеяло, с красными щеками и мокрым лбом.
Телефон продолжал вибрировать.
Когда она ушла от Влада полгода назад, все говорили: «Опомнится. Поймёт, что натворил». Мать шептала: «Вернётся на коленях, увидишь». Но жизнь — не мелодрама по ТВ-6. Владу было плевать. Он просто нашёл новый способ самоутверждаться — теперь на расстоянии, через телефонные звонки и ядовитые эсэмэски.
Ирина закрыла глаза.
Развод прошёл как в тумане — суд, бумаги, раздел имущества. «Забирай своего сопливого и вали», — бросил Влад тогда. И она ушла, сжимая Сашкину ладошку так крепко, что мальчик тихо всхлипывал.
А теперь вот — съёмная однушка на окраине, копейки на счету и начальница, которая буквально считает дни её больничных. Наталья Андреевна вчера намекнула прозрачно: «Знаешь, Ирочка, я молодых мамочек на работу не беру именно поэтому. Сама понимаешь...»
Телефон наконец замолчал.
Ирина вздохнула и пошла проверить температуру у сына.
Она ещё не знала, что через две недели её жизнь перевернётся. И что самая неожиданная помощь придёт оттуда, откуда она никогда бы не подумала.
Суббота выдалась на редкость промозглой. Ноябрь в Москве всегда такой — ни снега толком, ни солнца, только серость и сырость, которая въедается в кости. Сашка наконец поправился, и Влад неожиданно позвонил с предложением: «Заберу вас. Съездим в «Мегу», куплю пацану что-нибудь».
Ирина знала, что отказывать нельзя. Влад и так выплачивал алименты через раз, а каждый отказ превращался в повод для новых обвинений: «Ребёнка от отца отваживаешь!»
Они ждали у подъезда минут двадцать. Сашка прыгал по лужам в новых резиновых сапожках, а Ирина нервно курила — привычка, которую она снова подхватила после развода.
«Жигули» Влада притормозили с визгом. Он даже не вышел — просто приоткрыл дверь.
— Садитесь быстрее, — бросил он, даже не поздоровавшись.
В машине пахло перегаром и дешёвыми сигаретами. Ирина посадила Сашку назад, сама села на переднее сиденье. Влад был мрачнее тучи — желваки ходили ходуном, глаза налиты красным.
— Опять начальник твой достал? — осторожно спросила она, пытаясь разрядить обстановку.
— Заткнись, — отрезал он. — Не твоё дело.
Они ехали молча. По «Первому» канал крутил какую-то попсу — «Руки вверх» или «Иванушки», Ирина не разбирала. Сашка тихо сопел на заднем сиденье, разглядывая в окно проплывающие мимо панельки.
На Ленинском проспекте встали в пробку. Машины ползли со скоростью черепахи, светофор мигал зелёным, но двигаться было некуда. Влад нервно барабанил пальцами по рулю.
— Мама, а мне купят трансформера? — вдруг спросил Сашка.
— Купят, солнышко, — улыбнулась Ирина.
— Ага, размечтался, — буркнул Влад. — Может, ещё PlayStation захочешь? На твою мамашу работать надо двадцать четыре часа, чтобы тебя содержать.
Ирина сжала кулаки. Сашке было всего пять лет — зачем говорить при нём такое?
— Влад, не надо...
— Что «не надо»? — он резко развернулся к ней. — Правду не надо говорить? Что ты бестолочь полная и без меня бы сдохла с голоду?
Машина резко дёрнулась вперёд — впереди освободилось место. Влад выкрутил руль, пытаясь проскочить между двумя рядами. Ирина инстинктивно вцепилась в ручку двери.
— Может, притормозишь? Ребёнок же...
— Ребёнок! — заорал Влад. — Всегда ты про ребёнка! А про меня кто думать будет? Я тут надрываюсь, деньги зарабатываю, а ты...
Он не договорил. Сашка вдруг расстегнул ремень и потянулся к ручке двери.
— Мама, я хочу выйти, — тихо сказал мальчик.
— Сядь! — рявкнул Влад.
Но Сашка уже открыл дверь.
Всё произошло за секунду. Мальчик выскочил на дорогу прямо перед огромным чёрным джипом. Визг тормозов. Крик Ирины. И джип, замерший в паре сантиметров от её сына.
Ирина не помнила, как выскочила из машины. Помнила только, как схватила Сашку в охапку, прижала к себе так крепко, что он захныкал. Сердце билось где-то в горле, руки тряслись.
Из джипа вышел мужчина — высокий, в дорогом кожаном пальто. Лицо побелело от шока.
— Вы что, совсем? — он смотрел на них широко раскрытыми глазами. — Ребёнок чуть не погиб! Вы вообще за детьми следите?
Влад выскочил из «Жигулей» красный, как рак.
— Ты чё, урод, не видишь, что ли? Тут ребёнок!
— Так это ты его выпустил из машины на ходу! — мужчина был в шоке. — Я еле успел затормозить!
Вокруг уже собирались зеваки. Кто-то снимал на телефон — в две тысячи шестом это было в новинку, но уже входило в моду. Пробка становилась всё длиннее, сзади начали сигналить.
— Всё, — Влад развернулся к Ирине. Глаза его горели бешенством. — Всё из-за тебя! Из-за твоей тупости! Не можешь даже за ребёнком уследить!
— Но это ты кричал... — начала Ирина.
— Заткнись! — он замахнулся, и она инстинктивно отшатнулась, прикрывая Сашку. — Убирайтесь! Обе! Идите на хрен отсюда! Достали!
Водитель джипа шагнул вперёд:
— Слушай, мужик, может, хватит орать? Женщина в шоке...
— А ты не лезь не в своё дело! — рявкнул Влад. — Ирка, я сказал — вали! Топай на своих двоих, раз такая умная!
Он сел в машину и захлопнул дверь. Через секунду «Жигули» с ревом сорвались с места, подрезая попутные машины.
Ирина стояла посреди дороги, прижимая к себе рыдающего Сашку. Мужчина в кожаном пальто виновато протянул визитку:
— Если что-то нужно будет... Может, подвезти куда?
Она помотала головой. Гордость — последнее, что у неё осталось.
До дома было километров пятнадцать. Ирина шла пешком, неся Сашку на руках — он был тяжёлым, но она не останавливалась. Ноги гудели, спина ломила, но она шла.
К вечеру они добрались до съёмной квартиры. Ирина открыла дверь, посадила сына на диван и достала телефон. Нужно было кому-то позвонить. Маме? Нет, мама снова начнёт: «Прости его, он устал, мужчины такие». Подругам? Лена и Настя отвернулись от неё ещё во время развода — «не хотим встревать в семейные дела».
Оставалась только одна.
Ирина набрала номер, который не набирала уже полгода.
— Алло? — в трубке раздался удивлённый голос.
— Анна Алексеевна... — Ирина сглотнула комок в горле. — Это Ира. Можно... можно мы с Сашей к вам приедем? Переночевать?
Пауза.
— Приезжайте, — тихо сказала свекровь. — Жду вас.
Ирина повесила трубку и закрыла лицо руками. Только сейчас она позволила себе заплакать.
Она ещё не знала, что стучится в дверь к совершенно другому человеку.
Анна Алексеевна жила на другом конце города — в старой хрущёвке на «Соколе». Ирина помнила эту квартиру тёмной и унылой, пропахшей лекарствами и старостью. Свёкор был тяжёлым человеком — орал, унижал, требовал. Анна ходила по квартире тенью, говорила шёпотом, носила застиранные халаты.
На похоронах полгода назад Ирина видела её мельком. Анна стояла у гроба с отсутствующим лицом, и когда их взгляды встретились, быстро отвела глаза. Будто стыдилась чего-то.
Теперь, стоя перед дверью с облупившейся краской, Ирина сжимала холодную руку Сашки и думала: «А вдруг она передумала? Вдруг не откроет?»
Дверь распахнулась.
Ирина застыла.
Перед ней стояла незнакомая женщина. Волосы — не седые космы, а аккуратная стрижка с лёгким мелированием. Лицо — накрашенное, со свежим румянцем. Фигура — подтянутая, в модных джинсах и мягком кашемировом свитере цвета бордо. И главное — глаза. Они светились.
— Ирочка? — Анна улыбнулась. — Проходите скорее, замёрзли небось.
— Анна Алексеевна... вы... — Ирина не находила слов.
— Что-то не так? — свекровь засмеялась и провела рукой по волосам. — А, это? Решила себя в порядок привести. Заходите, заходите!
Квартира тоже изменилась. Тяжёлые бордовые шторы исчезли — теперь на окнах лёгкий белый тюль. Стены выкрашены в светло-бежевый. На подоконниках — фиалки и герань. На стенах — яркие картины: пейзажи, натюрморты, портреты.
— Это вы нарисовали? — Ирина не могла оторвать взгляд от полотна с закатом над морем.
— Я, — кивнула Анна, разливая чай по чашкам. — Всегда хотела рисовать. Сорок лет хотела. А теперь вот — рисую.
Сашка уже сидел за столом, уплетая сырники со сметаной. Анна гладила его по голове и приговаривала: «Ешь, ешь, мой хороший».
— Я на диете, — объяснила она Ирине. — Похудела на двенадцать килограмм! Представляешь? Записалась на фитнес, хожу в бассейн по вторникам и четвергам.
— Анна Алексеевна... — Ирина поставила чашку. — Что с вами случилось?
Свекровь села напротив, сложила руки на столе. Помолчала.
— Свобода со мной случилась, — тихо сказала она. — Знаешь, Ирочка, я тридцать лет прожила в клетке. Думала, так и надо. Думала, что любовь — это терпеть. Что долг жены — молчать и сносить. А потом он умер.
Она посмотрела в окно, где загорались вечерние огни Москвы.
— И знаешь, что я почувствовала? — она повернулась к Ирине. — Облегчение. Огромное, стыдное облегчение. Я не плакала на похоронах. Все смотрели на меня косо, шептались. А я стояла и думала: «Господи, наконец-то».
Анна встала из-за стола и подошла к окну. За стеклом мерцала вечерняя Москва — огни рекламных щитов, фары машин, подсвеченные окна панелек. Она обняла себя за плечи.
— Первую неделю после похорон я просто сидела на кухне и слушала тишину, — продолжала она. — Никто не орёт, никто не требует. Можно налить чай и не бояться, что он скажет: "Опять жрёшь, корова?" Можно включить телевизор на том канале, который хочется мне, а не ему.
Она засмеялась — коротко, с горечью.
— Владик звонил первые дни. Требовал, чтобы я приехала, помогла разобрать вещи отца. Я сказала: "Сынок, ты уже взрослый. Сам разберёшься". Знаешь, что он ответил? "Мать, ты совсем обнаглела?" Я положила трубку. И он больше не звонил.
Ирина молчала, держа тёплую чашку в руках. Сашка уже задремал на диване, укрытый пледом.
— Потом я пошла в парикмахерскую, — Анна повернулась, и на лице её играла улыбка. — Села в кресло и сказала мастеру: "Делайте что хотите. Хочу быть красивой". Она постригла меня, покрасила. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Знаешь, когда я последний раз была в салоне? В восемьдесят третьем. На свадьбу Владика.
Она достала из шкафчика коробку — в ней лежали тюбики с кремами, флаконы с духами, помады.
— Я пришла в "Арбат-Престиж", — она доставала содержимое, как сокровища. — Продавщица спросила: "Что вам показать?" Я растерялась — не знала, с чего начать. Она была молодая, добрая. Час со мной возилась, всё объясняла. Я потратила половину пенсии, но не пожалела ни копейки.
Анна взяла Ирину за руку.
— Мне шестьдесят два года, — сказала она. — Я думала, жизнь закончилась. А она только началась. Понимаешь? Впервые за тридцать лет я дышу полной грудью.
— А вы не чувствуете... вину? — тихо спросила Ирина.
— Перед кем? Перед мужем? — Анна покачала головой. — Он сделал свой выбор, Ирочка. Он выбрал водку, злость и унижения. Я не желала ему смерти, но она освободила меня. И знаешь что? Я ему за это благодарна. За этот последний подарок — свободу.
Она налила ещё чаю, отрезала кусок медовика.
— Ты останешься здесь, — это было не предложение, а утверждение. — Вы с Сашей поживёте у меня, пока не встанешь на ноги. Работу найдём нормальную, с адекватным начальством. Квартиру снимем в приличном районе.
— Но Влад... он будет звонить вам, давить...
— Пусть попробует, — в голосе Анны прозвучала сталь. — Я тридцать лет отступала. Хватит. Своего сына я знаю. Он трус, как и отец его был. Трусы орут только на тех, кто не может ответить. А я теперь могу.
Ирина почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Впервые за долгие месяцы.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не за что, дочка, — Анна обняла её. — Мы с тобой одной крови. Обе вырвались.
Влад объявился через неделю. Позвонил Анне в девять утра — время, когда он знал, что Ирина уже уехала на работу, а Сашка в садике.
— Мать, ты там совсем рехнулась? — его голос был ядовитым. — Приютила эту дуру? Ты понимаешь, что она меня на алименты разводит?
Анна спокойно помешивала кофе. Включила громкую связь — пусть Ирина послушает, она как раз вернулась за забытыми документами.
— Владислав, ты мне не хами, — её голос был ровным, жёстким. — Я не твоя жена, чтобы терпеть твои выкрутасы.
— Что?! — он явно опешил. — Ты чего это вдруг...
— Я вдруг поняла, что вырастила законченного хама, — отрезала Анна. — Ты бьёшь свою жену? Нет, не бьёшь, ты же трус. Ты её уничтожаешь словами. Как отец твой меня уничтожал.
— При чём тут отец?!
— При том, что яблоко от яблони, — Анна сделала глоток кофе. — Слушай меня внимательно, сынок. У Иры теперь есть защита. Её новый знакомый — мастер спорта по вольной борьбе. Если ты подойдёшь к ней или к Сашке ближе, чем на десять метров, он тебе руки-ноги переломает. И я буду аплодировать.
Тишина в трубке. Ирина прикрыла рот рукой, сдерживая смех. Никакого мастера спорта не было — была только отчаянная фантазия Анны.
— Ты... ты блефуешь, — неуверенно протянул Влад.
— Попробуй проверь, — в голосе Анны прозвучал холод. — Алименты будешь платить исправно. Ребёнка можешь видеть по субботам — если попросишь вежливо. Иру не трогаешь вообще. Понял?
— Я тебе не мальчишка...
— Ты мне — сын. Поэтому я и говорю с тобой. Последний раз. Дальше будут разговаривать другие люди. Я записала наши разговоры, где ты Иру оскорбляешь. Это доказательства для суда.
Влад выдохнул что-то нецензурное и бросил трубку.
Анна выключила телефон и посмотрела на Ирину.
— Он больше не позвонит, — сказала она уверенно. — Трусы боятся двух вещей: боли и огласки.
На работе Ирина наконец решилась на разговор с Натальей Андреевной. Начальница как раз разглагольствовала в курилке, жалуясь коллегам на «молодых мамочек, которые вечно на больничных».
— Наталья Андреевна, можно вас на минутку? — Ирина остановилась в дверях.
— Что ещё? — та недовольно обернулась.
— Хочу предупредить, — Ирина говорила спокойно, но твёрдо. — Если вы продолжите давить на меня из-за больничных ребёнка, я обращусь в трудовую инспекцию. Законом я имею право брать больничный по уходу за ребёнком. А ваши намёки на увольнение — прямое нарушение Трудового кодекса.
Наталья Андреевна побледнела.
— Ты что себе позволяешь?
— Я позволяю себе защищать свои права, — Ирина шагнула ближе. — И ещё. Я знаю, почему в нашем отделе такая текучка. Знаю, что за последние два года вы уволили пятерых сотрудниц. Все — молодые мамы. Думаете, никто не заметил закономерность?
Начальница открыла рот, но промолчала.
— Я не хочу скандала, — продолжила Ирина. — Я хочу работать спокойно и получать справедливую оценку своего труда. Если это невозможно — я найду другое место. Но репутацию отделу подпорчу изрядно.
Она развернулась и вышла, чувствуя, как дрожат коленки. Но она сделала это. Впервые за много лет — дала отпор.
Вечером они сидели на кухне у Анны — пили чай с пирогом, который свекровь испекла сама.
— Я горжусь тобой, — сказала Анна, сжимая Ирину руку.
И Ирина впервые за долгое время почувствовала это странное, забытое чувство — гордость за себя.
Москва встречала весну как всегда — грязными сугробами, капелью с крыш и первыми, ещё робкими лучами солнца. Март две тысячи восьмого выдался тёплым.
Ирина сидела в своём кабинете — да, теперь у неё был свой кабинет — и разбирала документы. Заместитель начальника отдела. Кто бы мог подумать два года назад, когда она стояла посреди дороги с плачущим сыном на руках?
Наталья Андреевна ушла на пенсию. Говорили, что по собственному желанию, но Ирина знала правду — после той памятной беседы начальница стала осторожнее, а через полгода вовсе сдалась. Новый руководитель оказался мужчиной лет пятидесяти — справедливым, спокойным. Он первым заметил, как Ирина тянет отдел, и предложил повышение.
Телефон завибрировал. Сообщение от Анны: «Не забудь, сегодня вечером у нас гости! Я готовлю утку!»
Ирина улыбнулась. Они с Сашкой давно уже жили отдельно — сняли хорошую двушку в спальном районе, с ремонтом и приличными соседями. Но к Анне заходили почти каждый день. Она стала им не свекровью — матерью. Настоящей.
Влад... Влад растворился в их жизни как дурной сон. Первые месяцы после того разговора он исправно платил алименты — видимо, страх перед выдуманным «мастером спорта» оказался сильнее жадности. Потом женился на какой-то Светке из соседнего подъезда. Теперь звонил раз в месяц, чтобы забрать Сашку на воскресенье. Мальчик ехал к отцу без энтузиазма, возвращался молчаливым. Но хоть не орал больше. Хоть не унижал.
Ирина закрыла папку с документами и посмотрела в окно. Внизу копошились люди, торопились машины. Обычная московская жизнь.
А ведь могло всё закончиться иначе. Она могла вернуться к Владу — от отчаяния, от страха, от безысходности. Сколько таких историй она знала? Женщины возвращались, терпели, ломались. А потом хоронили себя заживо.
Её спасла Анна. Женщина, которая сама очнулась от тридцатилетнего кошмара и протянула руку другой.
Вечером они собрались за большим столом — Ирина с Сашкой, Анна и её... жених. Да, жених. Виктор Семёнович — одноклассник Анны, с которым она случайно столкнулась в поликлинике год назад. Он был вдовцом, инженером на пенсии, с добрыми глазами и негромким голосом. Ухаживал за Анной робко, как мальчишка — носил цветы, водил в кино на дневные сеансы, читал ей стихи Ахматовой.
— Аня, ну скажи уже да! — умолял он сейчас, держа её руку. — Я же не отстану!
— Витя, мне шестьдесят четыре года, — смеялась Анна. — Какая свадьба?
— Самая настоящая! С платьем, с кольцами, с рестораном!
— Я уже была замужем, — она покачала головой. — Мне хватило.
— Но я же не он! — в голосе Виктора прорывалась обида. — Я тебя пятьдесят лет любил. Молча. Издалека. Когда ты вышла за того... я чуть не спился. Теперь у меня есть шанс, и ты отказываешься?
Анна посмотрела на него — долго, внимательно.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Но запомни, Витя. Штамп в паспорте меня не удержит. Если мне что-то не понравится — я уйду. И не попытаешься меня остановить. Договорились?
Он расцвёл:
— Договорились! Хоть сто раз уходи! Только будь со мной!
Сашка захлопал в ладоши, Ирина смахнула слезу. Анна смеялась — впервые за столько лет по-настоящему счастливо.
Свадьбу сыграли в мае, когда Москва утопала в цветущих яблонях и сирени. Скромно — человек тридцать в небольшом ресторанчике на Арбате. Анна была в светло-бежевом костюме и шляпке с вуалью. Виктор не отходил от неё ни на шаг, смотрел влюблёнными глазами.
Ирина сидела за столом и думала о странных поворотах судьбы. Два года назад она бежала от мужа с ребёнком на руках, без денег и надежды. Теперь вот — тост поднимает за свекровь, которая выходит замуж по любви в шестьдесят четыре года.
— За вас! — Ирина подняла бокал. — За то, что никогда не поздно начать жить.
Анна кивнула ей через стол. В её глазах читалась благодарность — взаимная, глубокая. Они спасли друг друга. Каждая — по-своему.
После свадьбы гости разошлись, а молодожёны уехали в недельное путешествие в Прибалтику — Виктор настоял. «Ты должна увидеть море, Аня. Настоящее море, не на картинах».
Ирина осталась с Сашкой на скамейке в Александровском саду. Мальчик бегал между клумбами, гонял голубей. Ему было семь — смышлёный, спокойный ребёнок. Уже не вспоминал те страшные дни в машине, не вздрагивал от крика.
Телефон завибрировал. Сообщение от коллеги Дмитрия: «Кофе завтра? Хочу кое-что обсудить».
Дмитрий... Он работал в соседнем отделе, иногда они пересекались на планёрках. Высокий, сдержанный, с добрыми морщинками у глаз. Месяц назад проводил её до метро, когда пошёл дождь — поделился зонтом. Потом пригласил в кино. Потом ещё раз. Ирина не торопилась — она научилась не торопиться. Но что-то тёплое появлялось в груди каждый раз, когда он звонил.
«Давай», — ответила она.
Может быть, когда-нибудь она снова рискнёт. Но теперь уже по-другому — не из страха остаться одной, не из желания спрятаться за чужую спину. А просто потому что хочется. Потому что может.
— Мам! — Сашка подбежал, запыхавшийся, с веточкой сирени в руке. — Это тебе!
Ирина взяла цветок, прижала к губам.
— Спасибо, солнышко.
Они сидели на скамейке, обнявшись. Вокруг гудела вечерняя Москва, зажигались фонари, где-то играл уличный музыкант. Май пdotx года обещал быть хорошим.
А через две тысячи километров, в маленьком приморском городке, Анна и Виктор стояли на берегу Балтики. Волны набегали на песок, ветер трепал волосы.
— Холодно? — спросил Виктор, обнимая жену за плечи.
— Нет, — улыбнулась Анна. — Мне очень тепло.
Она закрыла глаза и вдохнула солёный воздух. Тридцать лет она прожила в клетке. Тридцать лет не знала, что значит просто дышать. Что значит смеяться без страха. Что значит быть собой.
Теперь знала.
— Спасибо, — прошептала она мужу.
— За что?
— За то, что ждал.
Он поцеловал её в висок.
Волна накатила на берег, оставив на песке кружевную пену. Анна подумала об Ирине — о девочке, которая тоже научилась быть свободной. О внуке, который вырастет в мире без крика и унижений.
Они разорвали круг. Остановили проклятие, передававшееся из поколения в поколение. Больше никто в их семье не будет жить в страхе.
Анна открыла глаза и посмотрела на горизонт — там, где море встречалось с небом.
Впереди была жизнь. Настоящая. Её собственная.
И она только начиналась.
— Тут у меня тайник детский был, — смущённо признался Саша, открывая скрипучую дверь сарая. — Вчера разбирал хлам и нашёл. Смотри!
Он достал жестяную коробку из-под печенья. Внутри лежали сокровища: выцветший значок "Пионер", три стеклянных шарика, засохшая гуашь и... сложенная в несколько раз бумажка.
Саша развернул её и покраснел, как школьник:
— Ох, мама дорогая... "Таня Печкина — самая красивая в классе. Я её люблю. Саша К."
— Печкина?! — Вера расхохоталась. — Это же я! Я до замужества Печкиной была!
Они хохотали минут пять, а потом пили чай с тем самым яблочным пирогом, который оказался вполне съедобным. И как-то само собой получилось, что Вера зашла к Саше ещё раз. Потом ещё. Он показывал свои розы, она приносила пироги с капустой — так, по-соседски.
За день до его отъезда к детям в Москву Вера как раз несла ему очередной пирог, когда на дороге вырос Игорь. Лицо перекошено от ярости.
— Ты думала, я глупый, никогда не узнаю?! — заорал он. — Вот он, твой любовничек! Старый хрыч!
Вера остановилась и посмотрела на него спокойно — так спокойно, что Игорь даже растерялся.
— Игорь Сергеевич, — произнесла она тихо, но отчётливо. — У тебя был сын. Ты отказался от него. Он умер в детдоме восьми лет от роду. А ты даже имени его не знаешь.
Игорь побелел. Губы задрожали.
— Я подам на развод в понедельник, — добавила Вера. — И да, Саша — просто друг. Хотя, честно говоря, это тебя уже не касается.
Она обошла его и пошла дальше. Сзади раздался крик, топот — Игорь бросился к дому Саши. Вера даже не обернулась. Пусть разбираются, если хотят. Ей всё равно.
Эпилог
Через три месяца работницы ЗАГСа шушукались:
— Видела? Печкина-Соколова опять замуж вышла! В шестьдесят три года! За одноклассника своего!
— Да ладно! А первый-то муж как?
— А что первый? Она ему квартиру оставила, алименты не требует. Говорит: "Хватит с меня сорока лет отсидки".
Вера стояла рядом с Сашей, который щеголял с подбитым глазом — память о той драке с Игорем. Она посмотрела на него и усмехнулась:
— Ну что, Александр Петрович? Наконец-то Таня Печкина твоя?
— Выходит, что так, Вера Тимофеевна, — улыбнулся он. — Правда, сорок пять лет ждать пришлось.
— Зато теперь у нас времени полно, — сказала Вера. — Будем кабачки сажать, наличники красить, книжки читать... И никто не будет орать, что борщ недосолен.
Они вышли из ЗАГСа под майское солнце. Где-то цвела черёмуха, пахло свежескошенной травой и новой жизнью.
Вера наконец-то была счастлива.
📖➡️🎧 СТОП! Не уходи! Хочешь СЛУШАТЬ такие истории вместо чтения? В MAX каждый рассказ с голосом диктора! Как аудиоспектакль!
Удобно в дороге, дома, везде. Переходи → [ https://max.ru/yogadlyamozga ].
🚀 Лайк, если история зашла! Увидимся (точнее, услышимся!) в MAX! 💙