Она приходит и, не говоря ни слова, бежит к окнам, рывком раздвигает шторы, подтыкает и забрасывает на гардины тюль. Её воля — вообще бы сдёрнула нафиг эти тряпки, препятствующие проникновению солнца. Без солнечного света она задыхается, хватается за грудь, будто от удушья.
Каких только петиций нет в интернете. Она бы написала о родной сторонке, почти всегда погружённой в полумрак. Жаль, не сообразила вести погодный календарь: имелся бы на руках неопровержимый документ.
Когда они здесь видели солнце в последний раз? Месяц назад? Полтора? На сколько часов — то есть, минут - оно выглядывало? Кто-то говорит: расщедрилось на полчасика. Кто-то: «Да вы что, изволило явить свой лик — и тут же удрало за тучи».
Солнца не было весной. Не было летом. Самого лета тоже не было, хотя главный синоптик мамой клялся: ждите аномального пекла, которого не было сто пиисят тысяч лет, запасайтесь кондеями.
Осень отвалила аж неделю вялотекущего бабьего лета. Ждали ядрёной морозной, слепящей алмазными снегами континентальной зимы — но... Снова ползущие брюхом по земле тучи, слезливый снег, плавящиеся в тумане фонари, не просыхающие на электросушилках ботинки. Недоношенное утро-выкидыш и издыхающий к обеду день. Хоть бери и снимай «Сумеречную страну-2» или апокалиптический фильм про ядерную зиму, где люди того гляди переродятся в бледных поганок, в зыбкие тени.
О чём петиция? О денежном эквиваленте, конечно. О дотациях на электричество, которое тут жгут целыми днями, пытаясь восполнить дефицит природного света и тепла. Врачи и психологи рекомендуют не жалеть киловатт в борьбе против сонливости, низкой работоспособности, чёрной мерехлюндии.
А светоотражающая одежда? А кофе - его приходится поглощать слоновьими дозами? Опять же, витамин Д в аптеках не дешёв. Солярий не забудьте.
Платят ведь«северные» и«уральские» надбавки, выдают«молоко»за вредность - а что может быть вреднее жить без солнца? Даёшь их району «пасмурный», «бессолнечный», «ненастный»коэффициент!
***
- Мы не кроты, чтобы копошиться в темноте,- негодует она. - Жалкие оконные квадратики едва пропускают ультрафиолет -и те ты завешиваешь пылесборниками, этими своими барокко и рококо. Если вампир и боишься света, купи жалюзи.
Жалюзи — казённый, холодный элемент офисного интерьера. То ли дело рюши, пышные фалды, ниспадающая, струящаяся ткань - её можно защипнуть, подвернуть, собрать так и эдак, создать произведение искусства. В оконных проёмах самой скромной квартирки реально устроить маленький Версаль.
- Ну да, ну да. Какая-то гризетка впопыхах накинула на окно юбки и кружевные панталоны — отсюда родилась мода на шторы.
Хозяйка квартиры Аня не слушает сестру, ту ещё язвочку. Ей по душе мягкий цветной полумрак: прохладный мятный в гостиной, уютный в горошек на кухне, полупрозрачный пеньюарный в спальне. Ей крайне не комфортно сидеть у бесстыдно оголённых окон: чувствует себя будто под прицелом снайпера из соседнего дома. Но она не спорит с Яной. После её шумного разрушительного вторжения, едва за гостьей закроется дверь, восстановит гармонию и уют, любовно вернёт портьеры и ламбрекены на место.
Аня — лунный человек, а Яна — солнечный, так было с самого рождения. Они сводные сёстры, у них даже имена будто отразились в зеркале. Старшая беспардонно вмешивается не только в чужой квартирный дизайн (хотя какой чужой — они же сёстры!), но и в личную жизнь младшей. Является её строгим куратором.
Аня не так одевается. Неправильно ведёт себя с мужем. Избаловала в своё время детей, а сейчас не так воспитывает внуков. Неграмотно выстроила отношения с зятем и невесткой. Подруги у Ани тоже не те. И на даче садит не там и не то. Времена нынче непредсказуемые: нужно не цветочками заниматься, а картошку выращивать.
У Яны нет ни мужа, ни детей, ни дачи, но она чётко знает, как лучше. Она старшая. Она так видит со стороны, а со стороны виднее.
***
Дело давнее, Яна выходила замуж. Всё у неё было ясно, чистенько в жизни. За плечами институт, жених военный, свекровь - директор мебельного магазина: по тем временам весь город в кармане. А младшая Аня - не пришей кобыле хвостик: институт бросила, в кавалерах запуталась.
А потом случилось то, чего Яна до сих пор не может простить себе и сестре. И свадьба будто предупреждала: где-то запачкалось прекрасное свадебное платье: жирная полоса грязи перечеркнула девственно-белый шифон от подола до пояса. Застирывали в туалете загса — только размазали. Гости переглядывались, шептались.
Во время танцев пьяненькая гостья, приплясывая вокруг Яны, будто нечаянно топталась на её шлейфе, того гляди оторвёт. Её оттаскивали, урезонивали, а она снова своими поршнями залезала на шлейф. Якобы наступишь на невестино платье — выскочишь замуж, примета работает лучше пойманного невестиного букета. Гостья исчезла, и никто потом не мог вспомнить: кто такая, с чьей стороны?
Но самое-то главное: утром в день свадьбы, крутясь перед зеркалом, Яна огорчилась:
- Ой, крестик не сочетается. Я вся белая с золотом, а он на шнурке и оловянный. Дай мне свой.
У Ани был позолоченный фигурный, на тонкой золотой нитке. Не раздумывая, сняла: бери насовсем, ничего для сестры не жалко, тем более в такой день. Распятие легло в нежную выемку на Яниной груди как родное, по соседству с жемчужным колье.
Никогда, никогда не меняйтесь крестильными крестами: каждый должен нести по жизни свой крест, свою судьбу. Вдруг всё переменилось, будто по мановению палочки. После ожесточённых контр со свекровью Яна развелась и осталась одна - как выяснилось, навсегда. А у младшей невзгоды отступили, жизнь развернулась на сто восемьдесят, словно ветер наполнил упавшие паруса. Встретила отличного парня, вышла замуж, родила…
Яна, сопоставляя события, всплёскивала руками:
- Крестик! Дура я, дура, как могла вот этими самыми руками отдать своё счастье?
Аня виновато помалкивала. Рада бы обменяться назад, да оловянный крест давно протёрся.
***
Мы живём, под собою не чуя жизни. Психологи советуют: её, жизнь нужно фиксировать. Приколачивать гвоздиками, делать зарубки, останавливать мгновения, запоминать вкус. Поздно: жизнь пролетела, а как — Аня не заметила. Самые сочные, цветущие годы, самые яркие события зыбки и призрачны, как… Как шторы. Ну шторы, ну и что? Некогда тугие и роскошные, провисели, отколыхали своё, выцвели, истончились, пропылились, выброшены - кто о них вспомнит? Прочными гвоздиками оказалось приколочено только детство.
Прожектор памяти скользит, цветными пятнами выхватывает прошлое. Вот старшая на коленках застёгивает на Ане сандалики. Вот нестерпимо слепит солнце, слепят десятки солнц в дождевых лужицах, бензиновые ручьи вспыхивают радужными искрами. Подхватив под мышки младшую, Яна перетаскивает её через дорогу, пыхтит: сама старше всего-то на три года.
А вот ещё видение: те же напрягшиеся ручонки держат Аню на высоте седьмого этажа, в спину больно врезаются железные прутья балкона, под ногами пустота.
Старшая поднимает брови: чушь какая, меньше смотри свои триллеры.
***
Как Аня завидовала ей в школе: тоненькая, хорошенькая, весёлая, учителя хвалят, всегда окружена подружками, мальчишки наперебой ухаживают. А она, дылда и троечница Аня, будто пустое место.
Так продолжалось до восьмого класса, пока не явилась Тайна. В раздевалке нашла в кармане шубки тугой квадратик тетрадного листа. Развернула: «Милка моя! Я тебя люблю!»
Записки обнаруживались нечасто, но стабильно. Аня украдкой водила взглядом на переменах, гадала: кто он? Любовные послания смелели: «Целовал бы тебя всю, от носика до ножек».
Подражая барышням из романов, она с негодованием рвала записки, но ту самую первую оставила. Сунула в стеклянную пробирку от маминого валидола - и в шкатулку. Туда же впоследствии добавились вузовский значок, хрустальный ключ от сердца (муж подарил на свадьбу), потёртый оловянный крестик (тот самый!), детские клеёнчатые бирки: их тогда привязывали на ручки новорождённым. Но всё это потом. А пока горячая пора: экзамены, выпускной, абитура.
Как-то спросила сестру: не знала ли та автора, тайного Аниного воздыхателя? Полезла в шкатулку.
- Можешь не показывать, - Яна прищурилась, процитировала: «Милка моя, ты для меня всё-всё».
- Откуда? Ты подсмотрела? Или… Так это ты писала?! Зачем, чтобы посмеяться?
- Не «ты», а «мы». Мы с мачехой. Она меня однажды останавливает: «Девочка-то наша на глазах чахнет, не дай бог потеряем, вся в комплексах. В этом возрасте в человеке стерженёк закладывается».
Посидели и придумали, как поднять твою, Анька, самооценку. Пришлось мне заниматься эпистолярным жанром до второго курса. Писала левой рукой, чтобы смахивало на мальчишечьи каракули. Ты же тогда на глазах расцвела: не ходила-летала. И сразу такая хорошенькая стала, глазки заблестели.
И задумалась:
- Но вот скажи на милость: откуда у молодой мачехи, простой поварихи, было такое знание жизни, такая житейская мудрость? Ведь она ни Макаренко, ни Сухомлинского не читала. Грамотёшка семь классов, ошибки в письме делала, потому меня и просила сочинять.
***
Ещё выпуклое воспоминание: детская залита солнцем, Аня тихо-мирно играет на ковре. Рассаживает кукол на стульчики, кормит из игрушечной посудки супом-водичкой, шлёпает за то, что плохо кушают.
Вбегает Яна — видимо, с прогулки, за нею волочится шубка и рукавички на резинке, от неё пахнет морозом и снегом. Гневно отталкивает сестру, холодными ручонками вырывает кукол:
- Это мои!
С ненавистью топает толстыми ножками:
- Зачем вы эту дурацкую Аньку откуда-то принесли, унесите обратно!
И снова прилипчивое видение: боль от маленьких твёрдых рук под мышками, прутья упираются в спину, под ногами бездна, от которой босые пальчики сворачиваются как жухлые листики. Не связаны ли эти эпизоды, не кроется ли здесь объяснение?
Обычное дело в семье: соперничество, ревность старшей к непрошеной младшей. Моя комната, моя кроватка, мои игрушки, моя нянюшка Откуда-то появляется противно мяукающий свёрток — и рушится привычный устоявшийся мирок. Мама и папа забыли о твоём существовании, повернулись спинами, склонились над свёртком. «Не трогай Анечку грязными руками!»
Твоими игрушками играют, твоё платьице донашивают, твоя любимая нянюшка гулит над мелкой засранкой. Дождаться, когда никого не будет дома, потащить на балкон...
Что за дикие фантазии, Яна близко не помнит ничего подобного! Зато помнит, как нашла Аню, забившуюся в шкаф, опухшую, перемазанную соплями:
- А ты знаешь, что все на свете умрут, и мы с тобой тоже?! Я теперь смеяться и даже улыбаться перестану. Лезь ко мне, тут места хватит, будем вместе в шкафу жить, ладно?
- Ладно, - согласилась Яна. - Только давай возьмём с собой пряники и котёнка, чтобы не было скучно.
Котёнок кусался крошечным беззубым ротиком, отбивался всеми четырьмя лапками — Аня всхлипывала прерывистыми вздохами, смеялась сквозь слёзы, с горя съела все пряники и прямо в шкафу уснула, обняв котёнка.
***
Очередная картинка: мама и папа (для Яны он не родной) хохочут: молодые, весёлые, кружатся взявшись за руки. В окна бьёт солнце: в детстве всегда солнечно, даже когда пасмурно. На полу узлы и чемоданы свалены кучей, стулья задрали ножки. Новоселье!
А вот они же ссорятся, выплёвывают друга в друга страшные слова, у обоих лица красные и вздутые, как первомайские шары. Мир вокруг померк, никогда не будет прежним. Сёстры спрятались в прихожей под вешалкой с ворохом пальто.
- Боюсь, боюсь, боюсь, боюсь, - шепчет Аня, суёт головёнку под мышку старшей. Если бы взрослые знали, как в эти минуты рвутся маленькие сердца, как сразу вытягиваются осунувшиеся личики.
Такие мелочи врезались в память - а как мама умерла — намёка, следа не осталось. Будто кто-то, уберегая, набросил в это время на девочек мягкий тёмный платок, легонько подул в затылок, как Оле-Лукойе.
Соседки вылавливали их во дворе, гладили по голове:
- Сиротки вы, сироточки неприкаянные. Сожрёт вас мачеха с косточками, горя хлебнёте. Своего родного детёнка родит вашему папке — в детдом вас сдадут.
Это Аня и Яна потом поняли, как им повезло с мачехой: совсем юная вышла замуж за человека выпивающего, тяжёлого, надломленного, с двумя угрюмыми подрастающими дочками-дичкАми.…
А тогда они залезли в ящик комода, где в белье была зарыта коробочка с белыми таблетками, с мелкими нерусскими буковками. Её , когда мама была жива, принесла какая-то тётя и рассказывала, что это средство «от детей» по великому блату добыто от знакомой аптекарши. А принимать таблетки нужно обязательно, потому что маме «брюхатеть» нельзя: здоровье не выдержит.
Ту коробочку сёстры спрятали под подушкой. Яна выдавливала таблетки из гнёздышек, толкла в бумажке и подсыпала в мачехин чай.
Однажды возвращаются из школы — а на Янкиной койке сидит мачеха и держит на коленях коробочку. Рядом стоит отец с перекошенным белым лицом, выдёргивает из брюк солдатский ремень, только в мёртвой тишине звякает тяжёлая бляха. Занёс над девчонками: «Убью!» Мачеха схватила, прижала их, закрыла собой. Пряжка успела хлестнуть её по скуле, рубец на глазах вздулся, струйка крови прочертила ручеёк до подбородка.
- Ещё раз попробуй их тронь, я от тебя уйду!
Потом они больше всего на свете боялись, что мачеха выполнит обещание, сбежит, оставит их одних с отцом. И на всякий случай порезали отцовской бритвой мачехин чемодан: чтобы не с чем было бежать - и снова были биты.
...Никогда Яна не расскажет младшей, как вошла в комнату — а сестра — ей было лет пять - перевесилась пузиком через балконные перила, кряхтит: пытается достать котёнка, упавшего на карниз.
И... потеряла равновесие. Кто бы мог подумать, что такие тощенькие, невесомые, стрекозиные девочки — на самом деле оказываются тяжелее гирьки. Тогда закоченевшие от напряжения руки чудом не разомкнулись…
Яна никому не проговорилась о случившемся. Слишком была знакома бляха от отцовского ремня — влетело бы обеим будь здоров. Надеялась, сестра по малолетству забыла — а вот помнит… Рассказать ей? Не стоит: разахается, навыдумывает чего было и чего не было, поставит всё с ног на голову. Такая душная...
***
Захлопнуты альбомы. Все эти истории умертвий, фотосклепы только вгоняют в тоску. И погода под стать: за окном летят дымные тучи, голые деревья скребутся в окно. Ненастье на улице, ненастье на душе.
Хорошо, что сёстры успели набрать и поставить в вазу большой букет листьев, полыхающих золотом и тёмным рубином. На улице их менее удачливых собратьев шалый ветер поднимает с асфальта, закручивает и тащит, куда у взбредёт в его дурную башку. С востока на запад, с запада на восток — листьев не спрашивают, чего они хотят.
А хотят они туда, где вольно дышится, где тепло, и море лижет белый песок. Давай устроим в квартире кусочек юга! Включим все люстры, бра, торшеры. В сущности, это и есть маленькие солнышки, ведь вся энергия на земле — от Солнца.
Раскопаем в шкафу купальники - и в бассейн: знаешь, где сыплют эту розовую морскую соль. Фигуры, говоришь,не те? Значит, так: рассыпаем коробок спичек — и собираем все до последней. Присели-выпрямились, присели — выпрямились. Не филоним! Коленками не скрипим, спинки держим! И-и-и: раз-два-три, раз-два-три. Будут попки как орех!
И, задыхаясь от смеха, держась за поясницы, охая, они передвигаются гусиными шажками, опираясь и помогая друг другу.
.