Он мог позволить себе всё. Двадцать дворцов. Сотни слуг. Путешествия первым классом.
Вместо этого он всю жизнь носил один и тот же сюртук. Ездил в сидячих вагонах ночных поездов. И вставал в шесть утра, зима или лето — без разницы.
Капитал Павла Третьякова к концу жизни составлял 3,8 миллиона рублей — колоссальное состояние по тем временам. Его льняная мануфактура в Костроме была оснащена по последнему слову техники, а бизнес процветал настолько, что он стал одним из богатейших людей Москвы.
Но о нём говорили не это. Говорили: молчаливый, неулыбчивый, почти одинокий.
Почему человек, у которого было всё, жил как аскет? И что заставило его отдать городу единственное, во что он вкладывал душу — свою коллекцию картин?
Павел родился в 1832 году в купеческой семье в Замоскворечье. С детства молчаливый, погружённый в себя. Его брат Сергей был противоположностью — весёлый, легкомысленный, открытый. Но дело отца они вели вместе.
В двадцать лет Павел впервые приехал в Петербург. И пережил то, что позже изменило всю его жизнь. Он ходил по музеям. Часами стоял перед картинами. Возвращался в гостиницу и писал матери восторженные письма о том, что видел.
Ему было двадцать. И он уже понимал: деньги для него — не цель. А способ.
В двадцать четыре года он купил первые две картины. Русских художников. Неизвестных тогда ещё Шильдера и Худякова. Родные не понимали: зачем? Это же не приносит прибыли. Это просто холст с краской.
Но Третьяков уже написал завещание. Он завещал свою будущую коллекцию городу. Он написал это в 1860 году — когда собрание едва насчитывало несколько десятков работ.
Он знал, что делает. Знал с самого начала.
Его жизнь текла по расписанию, которому он следовал с точностью часового механизма. Подъём в шесть утра — всегда, в любое время года. Без четверти восемь — завтрак. Потом работа. Вечером — в галерею.
Одежда его была всегда одного покроя. Дочери вспоминали потом: казалось, он всю жизнь носил один сюртук, одну мягкую фетровую шляпу, одно двубортное пальто. Хотя мог позволить себе новый костюм каждый день.
Он был человеком привычки. И не любил её нарушать даже в мелочах.
Но была одна страсть, которой он изменял всему остальному — искусство.
Он скупал картины у молодых художников. Приходил в их мастерские. Стоял молча, смотрел. Потом говорил цену. Торговался жёстко — художники роптали, что «Павел Михалыч прижимист». Но все хотели попасть в его коллекцию. Потому что знали: Третьяков покупает не для себя. Для России.
Он сам научился покрывать картины лаком. Делал небольшие реставрации. Читал всё, что мог найти об искусстве — книги, рецензии, каталоги. Он не получил художественного образования. Но стал, по словам Александра Бенуа, «учёным по характеру и знаниям».
Однажды на Передвижную выставку пришёл император Александр III. Монарх любил искусство и тоже собирал коллекцию для будущего государственного музея.
Он остановился перед картиной. Сказал: «Куплю эту».
Ему ответили: «Уже продана. Третьякову».
Он подошёл ко второй. К третьей. К четвёртой.
Всё — Третьякову.
После этого вышло распоряжение: ничего не продавать с выставок, пока их не посетит государь.
Третьяков не сдался. Он начал покупать картины прямо в мастерских художников — до того, как они попадали на выставку. Он договаривался заранее. Предлагал деньги. Уводил работы буквально из-под носа у императора.
Художник Рылов потом вспоминал: комиссия музея Александра III уже вынесла решение купить его картину. Но пока писали протокол, Третьяков внёс задаток заведующему выставкой. И работа осталась за ним.
Это было негласное соперничество. Купец против царя. Упрямство против власти.
И Третьяков выигрывал.
Но за всем этим стояла не гордость. Стояло другое.
В 1865 году он женился на Вере Мамонтовой — двоюродной сестре мецената Саввы Мамонтова. У них родилось шестеро детей.
Старший сын Михаил родился в 1871 году. Неизлечимо больным. С дефектом психики.
Третьяков не мог это принять. Он открыл клинику для тяжелобольных с психиатрическим отделением. Стал главным благотворителем Арнольдовского училища для глухонемых детей. Строил приюты. Школы. Больницы.
Но сына это не спасло.
А в 1887 году умер младший, Иван. Восьмилетний. Всеобщий любимец. Талантливый, чуткий мальчик. Скарлатина с осложнением на менингит. Быстро. Безвозвратно.
После этого Третьяков замолчал окончательно. Стал ещё более молчаливым. Ещё более замкнутым.
Картины заполняли дом. Не хватало места. Он пристраивал новые комнаты. Потом построил отдельную галерею — с отдельным входом для посетителей.
На открытие в 1874 году он не пришёл. Уехал из города с семьёй. Не любил внимания к своей персоне.
Художники приходили в его дом в Лаврушинском переулке. И видели: он ходит среди картин как среди живых людей. Дочь Вера потом вспоминала, как отец сказал ей: «Я чувствую, что картины своей жизнью живут. Недавно принёс два портрета на одну стену — сразу понял, не хотят висеть рядом. Один портрет утром упал. Видать, выжил его соперник».
Он жил среди этих холстов. И, кажется, только здесь не был одинок.
В 1892 году он передал галерею городу. Вместе с ней — огромный капитал на её содержание и развитие.
Император Александр III захотел пожаловать ему дворянство.
Третьяков отказался. Сказал: «Я купцом родился, купцом и умру».
Когда царь с семьёй посетили галерею в 1893 году, Третьяков встречал их лично. Они пили кофе. Сначала его разливала хозяйка, Вера Николаевна. Потом — сама императрица.
В суриковском зале Александр III остановился у «Боярыни Морозовой». Сказал: «Хочу эту картину для своего музея».
Третьяков ответил: «Она уже не моя. Принадлежит городу, а вместе с ним — России».
Александр III отступил на шаг. И низко поклонился купцу.
В последние годы здоровье Третьякова ухудшилось. Расширение желудка. Возможно, язва. В 1893 году жену разбил микроинсульт. В 1898 году — паралич, нарушилась речь.
Но он продолжал работать. Покупал картины для галереи. Расширял площади. Составлял каталоги.
Умер он 4 декабря 1898 года в десять утра. Ему было 65 лет.
Последние слова, которые он произнёс родным: «Берегите галерею и будьте здоровы».
Даже в завещании он думал о других. Оставил деньги на богадельню для умалишенных — в память о сыне Михаиле. На дом-приют для вдов и детей художников. На развитие галереи. Для сына Михаила выделил двести тысяч в пожизненное пользование — с условием, что после его смерти капитал перейдёт на содержание приюта для слабоумных.
Он не забыл никого. Даже тех, кого никогда не видел.
Когда юристы разбирали завещание, обнаружили ошибку: Третьяков не учёл, что по закону дети должны получить не меньше половины наследства. Дочери могли оспорить волю отца. Тогда галерея, деньги, всё — ушло бы в семью.
Но дочери написали отказ от своих прав. Без колебаний.
Они знали, чего хотел отец.
После его смерти в галерее насчитывалось более трёх тысяч произведений. Русская живопись. Графика. Скульптура. Иконы, которые он собирал последние десять лет жизни.
Сегодня в собрании Третьяковской галереи — более 180 тысяч предметов.
Но главное не в этом.
Главное — в человеке, который мог жить в роскоши, но выбрал сюртук одного покроя и ночные поезда в сидячих вагонах. Который мог оставить миллионы детям, но отдал всё городу. Который мог покупать картины для себя, но покупал для России.
Он говорил мало. Улыбался редко. Казалось, что он одинок.
Но на самом деле он был окружён. Тысячами лиц с холстов. Судьбами художников, которым он дал шанс. И будущими поколениями, которые будут приходить в галерею и смотреть на всё это.
Третьяков знал: богатство исчезает. Титулы забываются. А искусство — остаётся.
И если ты отдал ему жизнь, значит, твоя жизнь не прошла зря.