После 1953 года о Берии говорили и писали много. Высокомерие, заносчивость, хамство - все эти слова мелькали в каждой статье и в каждом выступлении на партийных собраниях.
Однако те, кто работал с ним лично, вспоминали почему-то совсем другое.
«Вежлив, корректен, хотя и суховат, исключительно деловой человек» — так характеризовали наркома его подчиненные, причем даже те, кто бывал у него на допросах.
Но «вежлив» вовсе не означает «флегматичен», и когда Берию доводили до точки кипения, он умел высказаться так, что запоминалось на всю жизнь.
Весной 1942 года один генерал госбезопасности испытал это на собственной шкуре, причем при свидетелях.
Человек с подмоченной репутацией
Генерал Ткаченко явился в Ижевск не просто так. У него была вполне определенная цель, хотя вслух он её, конечно, не озвучивал. Формально речь шла о контроле над выпуском пулеметов, но люди знающие быстро выяснили подоплеку всей этой командировки: до Ижевска генерал служил в Прибалтике, где проявил чрезмерное рвение и наломал дров.
Пострадали невиновные, начальство было недовольно, и теперь Ткаченко сидел без назначения, ожидая возможности как-то исправить положение.
А как чекист со стажем мог исправить положение?
Разумеется, раскрыть заговор или выявить вредительство. Желательно на важном оборонном предприятии, чтобы заслуга выглядела весомее. Ижевский завод для этой цели подходил идеально. Производство только разворачивалось, неизбежно случались накладки и сбои, а значит, при желании можно было найти виноватых.
Военный завод глазами чекиста
Надо понимать, что творилось тогда в Ижевске. Мотоциклетное производство срочно перепрофилировали под выпуск станковых пулеметов, потому что фронт требовал оружия, а мощностей катастрофически не хватало. Люди работали на износ, осваивали незнакомую продукцию, решали тысячи технических проблем на ходу.
Первую партию готовых «максимов» удалось сдать только весной сорок второго, и это далось огромным трудом.
Замнаркома вооружений Новиков фактически переселился на завод, потому что курировал производство лично. Он знал каждого начальника цеха, понимал специфику каждого участка и видел, где возникают трудности.
Чаще всего проблема была не в людях, а в снабжении: заготовки поступали неравномерно, смежники подводили, логистика хромала. Обычная картина для военного времени.
Бумажка из кармана
Ткаченко провел на заводе несколько дней. Ходил по цехам, присматривался, записывал что-то в блокнот. Потом попросил Новикова о разговоре без посторонних. Замнаркома согласился, не подозревая, что услышит дальше.
Генерал вытащил из кармана исписанный листок и принялся читать вслух. Это был проект докладной записки на имя Берии. Двое молодых руководителей, Викторов и Афанасьев, объявлялись вредителями, срывающими оборонный заказ.
Директора Дубового предлагалось снять как некомпетентного. На его место Ткаченко прочил некоего Сысоева с соседнего предприятия. В конце стояла просьба разрешить «репрессировать» названных лиц.
Новиков слушал и чувствовал, как внутри закипает злость. Но взял себя в руки и ответил спокойно, хотя и жестко. Объяснил, что генерал понятия не имеет о производственных процессах. Что Викторов с Афанасьевым толковые ребята, у которых случаются промахи по объективным причинам.
Что директор Дубовой честно тянет свою лямку, а помогает ему сам замнаркома. Что Сысоев незаменим там, где работает сейчас, потому что отвечает за двенадцать тысяч станков, и искать ему замену некогда.
«Вы дезинформируете наркома», — подвел итог Новиков. Ткаченко молча спрятал бумагу и ушел.
Три часа ночи
Новиков продолжил заниматься делами, хотя мысли о доносе не давали покоя. Он не знал, отправил ли генерал свою телеграмму или решил повременить. Оставалось только ждать.
Ответ пришел глубокой ночью...
Аппарат правительственной связи зазвонил около трех, и в трубке раздался голос Берии. Нарком начал издалека. Он расспрашивал про каждого человека, упомянутого в доносе. Кто такие эти начальники цехов? Как справляется директор? Нужен ли заводу Сысоев? Новиков отвечал честно, защищая своих людей. Берия слушал, уточнял детали, не перебивал.
А потом спросил: «Ткаченко где?» И надо же такому случиться, что именно в эту секунду генерал возник на пороге кабинета. Новиков сообщил об этом в трубку. «Передай ему», — последовала команда.
Воспитательный момент
То, что произошло дальше, Новиков вспоминал как нечто из ряда вон выходящее. Берия обрушился на генерала с такой бранью, какую замнаркома не слышал ни до, ни после того случая. Через каждые несколько слов следовал отборный мат, и всё это на повышенных тонах.
Смысл был примерно таков: зачем тебя посылали в Ижевск, следить за Новиковым или содействовать ему? Ты решил по старой привычке строчить кляузы на добросовестных работников? За такие телеграммы полагается расстрел, и автор получит то, что заслужил.
Ткаченко стоял перед столом совершенно окаменевший. Лицо его приобрело какой-то синюшный оттенок, руки тряслись. Он только повторял в трубку одну и ту же фразу: «Слушаюсь, товарищ нарком... слушаюсь...» Наконец Берия бросил трубку, и связь оборвалась.
«Такого воспитания я больше никогда не наблюдал», — признавался потом Новиков.
Что было потом
Генерал исчез с завода. Дней десять его вообще никто не видел, а затем он и вовсе убрался из Ижевска. Куда его определили после этой истории, Новиков не интересовался, да и не до того было, так как производство набирало обороты, план рос, забот хватало.
Молодые начальники цехов остались на своих местах и продолжали работать. Директор Дубовой руководил заводом до осени сорок второго. За годы войны предприятие отправило на фронт больше восьмидесяти тысяч пулеметов, внеся огромный вклад в победу.
Новиков дожил до глубокой старости и оставил воспоминания. Историю с Ткаченко он описал подробно, добавив в конце горькое наблюдение: «После войны шефство Берии над нами закончилось. И снова посыпались аресты...»
Когда наркома не стало, в органах опять восторжествовали люди вроде того генерала, готовые ради карьеры упечь за решетку кого угодно. Непотопляемые ткаченки вернулись к привычному ремеслу, и имя им было легион.