Я стояла у окна и смотрела, как папа выходит из подъезда. Шатало его. Сильно. Восемь утра, а он уже... Ну, короче, понятно.
Мама орала из кухни:
— Куда это ты собралась, а? Думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Защитница нашлась!
Я молчала. Научилась за эти годы — слово лишнее скажешь, полетит что-нибудь. В прошлый раз графин. Повезло, что мимо.
— Лена, я с тобой разговариваю! — голос мамы становился выше, острее. Я знала этот тон. Сейчас начнется.
— Я в школу собираюсь, — тихо ответила я, не оборачиваясь.
— В школу она! А кто тебе завтрак сделал? Кто? Я! А ты даже спасибо не сказала!
Завтрака не было. Как обычно. Но спорить я не стала. Схватила рюкзак и выскочила за дверь. По лестнице летела так, что соседка тетя Вера — она же моя классная — выглянула из своей квартиры на втором этаже.
— Ленка, постой!
Не остановилась. Не могла. Если задержусь хоть на минуту — мама спустится следом, и тогда уж точно весь подъезд услышит, какая я неблагодарная дрянь.
На улице встретила папу. Он стоял возле киоска с пивом, копался в карманах. Увидел меня, улыбнулся виноватой улыбкой:
— Ленуська, привет. Ты чего такая бледная?
— Всё нормально, пап.
Он протянул руку, хотел погладить по голове, но я отстранилась. Не от него — от запаха. Перегар въедался в одежду, в волосы, даже в воздух вокруг.
— Иди на работу, папа. Опоздаешь ведь.
— Да я... Щас только... — он замялся, сжимая в руке мятую купюру. — Ты не переживай там. Я вечером зайду, поговорю с ней. Успокою.
Успокоит. Ага. Как в тот раз, когда она ему сковородой по спине врезала, а он только руками прикрывался и повторял: «Оль, ну хватит, Оль, дети же слышат». Детей, правда, осталась только я. Брат Димка сбежал по контракту в армию год назад и больше не возвращался даже в отпуск.
В школе тетя Вера поймала меня после второго урока. Отвела в кабинет, закрыла дверь.
— Лена, нам нужно поговорить.
Я сразу поняла. По её лицу, по тому, как она села напротив и сложила руки на столе. Официально. Серьёзно.
— Я вынуждена была обратиться в органы опеки.
Мир качнулся. Я вцепилась в край стула.
— Зачем?
— Лена, я не могу больше молчать. Ты приходишь в школу не завтракая. У тебя синяки на руках — не спорь, я видела. Твой отец пьёт каждый день, а мать... — она запнулась. — Твоя мать нуждается в помощи. Психологической. Может, даже медицинской.
— Она не сумасшедшая!
— Я этого не говорила.
— Но думаете! Все так думают! — я вскочила. — Это из-за вас всё началось! Вы вечно лезете не в своё дело!
Тетя Вера не повысила голос. Наоборот, говорила ещё тише:
— Я делаю свою работу. И я не могу смотреть, как четырнадцатилетняя девочка живёт в постоянном страхе.
Страх. Да, он был. Каждый день. Но это же моя семья. Мой дом. Пусть кривой, пьяный, орущий — но мой.
Дома меня ждал ад. Мама уже знала. Откуда — не спрашивала. Может, опека позвонила, может, соседи шепнулись.
— Ты! Это ты ей нажаловалась! — мама стояла посреди коридора с кухонным ножом в руке. Не угрожала — просто держала, потому что резала что-то на ужин. Но выглядело жутко. — Думаешь, я не знаю, как ты на меня смотришь? Как будто я чудовище!
— Мам, я ничего не говорила...
— Врёшь! Всё ты! Ты хочешь, чтобы меня забрали! Чтобы я в дурдоме сдохла!
— Я не хочу! Клянусь!
Нож упал на пол. Мама села прямо на линолеум, обхватила голову руками.
— Я не психопатка, — повторяла она, раскачиваясь. — Я не сумасшедшая. Это всё из-за него. Из-за твоего папаши. Если бы он не пил, всё было бы нормально.
Папа пришёл через два часа. Трезвый. Вернее, почти трезвый — старался держаться, но руки дрожали.
— Оля, нам повестку принесли. В суд вызывают.
Мама подняла голову. Глаза красные, лицо опухшее.
— Что?
— Говорят, могут права родительские забрать. Ленку в приют отдать или к опекунам.
Я похолодела.
— Это она! — мама ткнула пальцем в сторону квартиры тети Веры. — Эта учительница чёртова! Я ей глаза выцарапаю!
— Оль, не надо. Хуже сделаешь только.
— А что мне делать? Сидеть и ждать, когда у меня дочь отнимут?
Папа присел рядом с ней на пол. Обнял неуклюже.
— Мы справимся. Я брошу пить. Обещаю. Пойду к врачу, закодируюсь. Всё будет хорошо.
Мама расплакалась. По-настоящему. Не истерично, а тихо, устало.
— Ты уже тысячу раз обещал...
— Но теперь правда. Ленку не отдам. Ни за что.
Суд назначили через двадцать три дня. Я считала каждый. Папа действительно не пил. Первую неделю. Ходил жёлтый, потный, злой, но держался. На работе, говорят, даже премию дали — за то, что перестал косячить.
Мама успокоилась. Готовила даже. Правда, однажды ночью я проснулась от того, что она стояла у моей кровати и смотрела.
— Мам?
— Спи, Ленка. Я просто... задумалась.
Потом она ушла. А я до утра лежала с открытыми глазами.
На восемнадцатый день папа сорвался. Не знаю, что случилось — может, на работе что-то, может, просто не выдержал. Пришёл вечером пьяным, рухнул на диван.
Мама молчала. Долго. А потом взяла его куртку и выбросила в окно. Со второго этажа.
— Вот твоё обещание! — кричала она. — Вот! Ты ничего не можешь! Ничего!
Папа плакал. Взрослый мужик сорока двух лет сидел на диване и плакал, как ребёнок.
— Прости, Оль. Я... Не смог.
В суде было душно. Пахло старой бумагой и страхом. Я сидела на деревянной лавке между родителями. Мама нервно теребила край платья, папа смотрел в пол.
Тётя Вера тоже была. Давала показания. Говорила спокойно, без эмоций — про синяки, про крики, про то, что я три раза приходила в школу голодной. Мама слушала и шептала сквозь зубы: «Дура. Дура. Дура».
Представитель опеки — женщина лет пятидесяти в строгом костюме — зачитывала акт обследования жилищных условий.
— Антисанитария, следы алкогольных напитков, отсутствие продуктов питания в холодильнике, неадекватное поведение матери...
Меня вызвали к судье.
— Лена, скажи, ты боишься своих родителей?
Я посмотрела на маму. Она смотрела на меня так, будто просила. Умоляла.
— Нет.
— Тебя бьют дома?
— Нет. Я сама ударилась. Упала.
— Отец употребляет алкоголь?
— Редко. По праздникам.
Судья вздохнула. Сняла очки, потёрла переносицу.
— Лена, ты можешь быть честной. Никто тебя не накажет.
А я и была честной. Потому что если скажу правду — их лишат прав. Навсегда. И что тогда? Приют? Чужие люди? Нет. Лучше так.
**Судья постановила: ребёнка изъять на полгода и передать под опеку государства.** Родителей не лишать прав, но обязать пройти лечение — маму у психиатра, папу у нарколога. Если за шесть месяцев ситуация изменится — вернуть дочь в семью.
Мама закричала прямо в зале:
— Это несправедливо! Я не сумасшедшая! Слышите? Я нормальная!
Её еле увели.
Папа подошёл ко мне, когда все разошлись. Обнял. Крепко. Пах перегаром — сорвался опять, ещё до суда.
— Ленуська, прости. Я всё исправлю. Честное слово. Приду за тобой через полгода. Трезвый. Нормальный. И маму вылечим. Ты только подожди, ладно?
Я кивнула. Хотя не верила.
Меня отвезли в центр временного содержания. Комната на четверых, железные кровати, пахнет хлоркой. Девчонки здесь разные — одна из семьи наркоманов, другая вообще с улицы. Они смотрели на меня с любопытством.
— Ты чего попала?
— Родители алкаши?
— Да. Нет. Не знаю.
Первую ночь я не спала. Лежала и думала: может, оно и к лучшему? Может, теперь они одумаются?
Через неделю позвонила тётя Вера. Сказала, что папа действительно пошёл к наркологу. Записался на кодировку. Мама — к психиатру, хотя и скандалила, но согласилась.
Ещё через две недели пришло письмо. От папы. Корявым почерком, с ошибками:
«Ленка, доча. Я держусь. Уже 19 дней не пью. Тяжело, но думаю о тебе и держусь. Мама таблетки пьёт, врач сказал, поможет. Она спокойнее стала. Мы тебя ждём. Скоро заберём. Люблю. Папа».
Девятнадцать дней. Даже не месяц.
Я смяла письмо и выбросила.
Через месяц мне разрешили встречу. Папа пришёл один. Трезвый. Постриженный. В чистой рубашке.
— Мама где?
— Она... Ей пока нельзя выходить. Лечение такое. Но она передавала — любит тебя. Скучает.
Мы сидели в комнате для свиданий. Молчали. О чём говорить?
— Пап, ты правда бросил?
— Правда. Закодировался. Если выпью — умру. Врач так сказал. Подшили мне ампулу. Чувствуешь? — он закатал рукав, показал маленький шрам на плече.
Я кивнула.
— И как теперь?
— Трудно, — честно сказал он. — Очень. Но я справляюсь. Ради тебя.
— А ради себя не мог?
Он посмотрел на меня. Удивлённо.
— Что?
— Ты же для себя не бросал. Только когда меня забрали. Получается, тебе было всё равно, пока не припекло?
Папа открыл рот. Закрыл. Потом тихо сказал:
— Наверное, ты права.
Мы больше не разговаривали в тот день.
Шесть месяцев прошли быстро и медленно одновременно. Быстро — потому что дни сливались в одно серое пятно. Медленно — потому что каждая ночь тянулась вечность.
Папа приходил каждую неделю. Всегда трезвый. Всегда с подарками — шоколадки, книжки. Маму привёл только один раз, на четвёртом месяце. Она выглядела странно — тихая, заторможенная. Говорила медленно, будто сквозь вату.
— Лен, я... Прости. За всё. Я не хотела... Так получилось.
Я обняла её. Она пахла лекарствами.
Через полгода был повторный суд. Родителей признали справившимися. Папа предоставил справку о кодировании, справку с работы, характеристику от участкового. Мама — выписку из психдиспансера, заключение врача.
Меня вернули домой.
Дома всё было чисто. Холодильник полный. На столе — пирог. Мама испекла. Стояла у плиты и улыбалась натянутой улыбкой.
— Ну как? Рада?
— Да, мам.
Папа суетился, показывал, что они сделали за эти месяцы — переклеили обои в моей комнате, купили новый диван.
— Видишь? Мы старались. Для тебя.
Для меня.
Первую неделю было хорошо. Почти нормально. Мама готовила, папа возвращался с работы вовремя. Мы даже вместе смотрели телевизор.
На восьмой день я проснулась от крика.
— Ты куда это собрался?! — голос мамы. Истеричный, высокий. — Думаешь, я не вижу? Ты опять?!
— Оль, я просто в магазин! За хлебом!
— За хлебом! Ага! За водкой ты собрался, алкаш чёртов!
Я лежала в кровати и слушала. Сердце колотилось.
— Оль, ну что ты! Я же полгода не пью! Полгода!
— И чего? Медаль тебе за это дать? Ты думаешь, я дура? Я вижу, как ты смотришь на витрины! Как облизываешься!
Потом грохот. Что-то упало. Разбилось.
Я встала, вышла из комнаты.
Они стояли на кухне. Папа у двери, мама — посередине. На полу осколки тарелки.
— Лена, иди в комнату, — устало сказал папа.
— Нет, пусть видит! — мама повернулась ко мне. — Пусть видит, какой у неё отец! Он нас бросит! Опять напьётся и бросит!
— Я не брошу...
— Бросишь! Как тогда! Как всегда!
Мама схватила нож со стола. Папа замер.
— Оль, положи.
— Нет! Пусть знает! Пусть все знают, что я из-за тебя с ума схожу! Это ты виноват! Ты!
Нож полетел. Не в папу — в стену.
Папа стоял бледный. Мама опустилась на пол. Плакала.
Я развернулась и ушла в комнату. Закрыла дверь. Села на кровать.
**Всё как раньше. Абсолютно всё.**
Вечером папа постучал ко мне.
— Ленка, можно?
Я не ответила. Он вошёл.
— Извини. Мама... Она переволновалась. Таблетки закончились, она забыла купить новые. Завтра я схожу, всё наладится.
Я посмотрела на него.
— Пап, а нафига это всё было?
— Что?
— Суд. Полгода. Лечение. Если ничего не изменилось?
— Изменилось! Я же не пью!
— А толку? Мама всё равно психует. Ты всё равно боишься. Я всё равно живу в страхе. Только теперь ещё и вина добавилась — типа, это из-за меня вас чуть прав не лишили.
Папа сел рядом. Долго молчал.
— Ты знаешь, Ленка... Я думал, если брошу пить, всё наладится. Что это главная проблема. А оказалось... — он замолчал. — Оказалось, это не так. Проблема глубже. Гораздо.
— И что теперь?
— Не знаю. Честно. Не знаю.
Он ушёл. А я осталась сидеть в темноте.
Через два дня мама снова начала орать. Папа молчал. Я забаррикадировалась в комнате.
Ещё через неделю позвонила тётя Вера.
— Лена, как дела?
— Нормально.
— Правда?
— Да. Всё хорошо.
Сейчас прошло уже три месяца с момента возвращения. Папа держится — не пьёт. Мама пьёт таблетки — иногда. Когда вспоминает. Когда не забывает.
Мы живём. Вот так. Не хорошо. Не плохо. Просто живём.
Вчера мама спросила:
— Ленка, ты же не пожалела, что вернулась?
Я соврала:
— Не пожалела, мам.
А ночью лежала и думала: через четыре года мне будет восемнадцать. Через четыре года я смогу уйти. Навсегда.
Четыре года — это много или мало?
Не знаю. Честно. Не знаю.
