Он приходил к нам в гости с экрана, и дом наполнялся странным, необъяснимым светом. Светом, в котором смешались радость и щемящая грусть, абсурд и детская чистота. Его лицо, его недвижные, словно удивленные миром глаза, его улыбка, появлявшаяся внезапно, как всполох солнца из-за грозовой тучи, — все это было не просто игрой. Это была целая вселенная, населенная чудаками, простаками, мудрецами и философами, которые смотрели на мир прямо, беззащитно и потому видели в нем то, что было сокрыто от нас, «нормальных» людей.
Савелий Крамаров. Произнесите это имя вслух. Оно звучит как старинное, почти былинное. Са-ве-лий. В нем слышится и «савелий» — быть может, от «саваоф», нечто грозное и библейское, и «крамола» — нечто смутное, запретное. А сам он был самым что ни на есть мирным, тихим и безобидным крамольником, какого только можно себе представить. Его крамола заключалась в том, что он был другим. Иным. И эта инаковость, данная ему от рождения, стала и его крестом, и его венцом.
Если вглядеться в его детские фотографии, в те, что сделаны до войны, в тридцатые, в Москве, в семье адвоката Виктора Савельевича Крамарова, то мы увидим обычного мальчика. Ну, почти обычного. Глаза. Они уже тогда были не по-детски серьезными, глубокими, в них плавала какая-то тайна. Он рос в интеллигентной еврейской семье, где ценили знания, культуру. Но мир ребенка — это мир двора, паутины арбатских переулков, запахов булочной и асфальта после дождя. Это мир, где еще пахло старой, уходящей Москвой, Москвой булочных и извозчиков, и уже слышался гул новой, сталинской, грозовой.
А потом грянула война. И гром этот накрыл его семью черным крылом. Отца, умного, начитанного человека, арестовали по печально знаменитой 58-й статье и расстреляли в 1941-м. Маленький Савелий остался с мамой. И вот здесь, в этой точке, его детство закончилось. Оно не кончилось — оно было отнято, вырвано с корнем. Он не просто стал сыном «врага народа» — клеймо, страшнее которого в те годы не было. Он стал изгоем в своей собственной стране, в своем дворе. Дети — самые жестокие судьи, они безошибочно чуют чужую боль и порой тычут в нее пальцем, не зная, что причиняют рану. Он научился молчать. Научился прятаться. Научился быть невидимкой. Он уходил в себя, в тот внутренний мир, который стал его спасением и его крепостью. Может быть, именно тогда в его глазах и поселилась эта вечная отстраненность, это созерцание мира сквозь невидимую, но прочную стену.
Юность его была скитальческой, неустроенной. Он пытался найти свое место, поступил в Лесотехнический институт. Лес… Как это странно и как символично. Молодой человек с душой артиста, с трепетным сердцем, изучает деревья, почвы, плотницкое дело. Он работал на лесоповале, таскал тяжеленные бревна. Физический труд, суровая мужская компания — все это было так не по нему. И он бежал оттуда. Бежал в свой сокровенный мир — в мир театра. Он занимался в самодеятельности, и кто-то из мудрых людей, увидев его на сцене, сказал: «Тебе надо в Щукинское». И он пошел. Сын «врага народа», с биографией, перечеркнутой красным карандашом чекиста, пришел поступать в одно из лучших театральных училищ страны. Какая наивность! Какое мужество!
Его, конечно, не взяли. Формальная причина — «недостаточная пластическая выразительность». А настоящая причина была написана в его личном деле. Но он не сдался. Он поступил в Московский областной театр, играл в массовке. А потом судьба, словно сжалившись над ним, привела его на «Мосфильм». И началось.
Его первые роли были эпизодами. Но это были не просто эпизоды. Это были вспышки. Вспышки такого яркого, такого уникального света, что его нельзя было не заметить. Помните заядлого футбольного болельщика в «Неуловимых мстителях»? Всего несколько секунд экранного времени. Но этот крик: «Судья на свисток!» — стал народной поговоркой. Он не играл — он проживал эти секунды с такой интенсивностью, с такой полной самоотдачей, что персонаж из эпизода вырастал в фигуру почти мифическую.
А потом был «Джентльмены удачи». Савелий Крамаров в роли Косого. Вот она, вершина. Вот он, гений, проявившийся в полную силу. Его Косой — это не просто туповатый бандит. Это ребенок, заблудившийся в мире взрослых дядек. Он наивен, доверчив, абсолютно искренен. Его знаменитая фраза: «А я ведь предупреждал, что я кушать хочу…» — произнесена с такой интонацией детской обиды, что вызывает не смех, а скорее умиление. Он не злодей. Он — жертва. Жертва обстоятельств, собственной простоты и того хаоса, что творится в его голове. Крамаров нашел эту струну, эту ноту человечности в самом, казалось бы, безнадежном материале. Он сделал Косого любимцем всей страны. Мы смеялись над ним, но смеялись сквозь слезы, сквозь жалость. Мы его любили.
И так было почти в каждой его роли. В «Большой перемене» — студент-недотепа Петрыкин, вечный двоечник с золотым сердцем. В «Афоне» — незадачливый вор-домушник, мечтающий о высоком и вечно попадающий впросак. В «Иване Васильевиче» — кинорежиссер Шпак, гениальный образчик советского обывателя, запутавшегося в хитросплетениях сюжета и жизни. Он был мастером гротеска, но гротеска теплого, лирического. Его герои всегда вызывали сочувствие. Они были какими-то… голыми. Лишенными защитного панциря цинизма и приспособленчества. Они шли по жизни, натыкаясь на углы, и мы, зрители, хотели их уберечь, предостеречь, погладить по голове.
А что же было там, за кадром? За этим милым, застенчивым, немного грустным лицом? Он был сложным человеком. Неудобным. Не вписывающимся. Он искал. Всю жизнь искал. Искал Бога, истину, смысл. В стране победившего атеизма он, сын расстрелянного «врага народа», начал интересоваться иудаизмом, затем увлекся восточными практиками, йогой. Это было не модное поветрие, нет. Это была глубокая, искренняя, мучительная потребность души. Он чувствовал несправедливость мира, его жестокость, и пытался найти точку опоры, выстроить свою систему координат. Он был чудаком не только на экране, но и в жизни. Ходил в странной одежде, мог говорить на непонятные окружающим темы. Его считали чуть ли не юродивым. А он, быть может, и был им — блаженным, который видел мир не так, как все.
И вот наступили семидесятые. Пик славы. Его обожала вся страна. Его лицо было на рекламных щитах, его цитировали, его узнавали на улицах. Казалось бы, живи и радуйся. Но нет. Внутри копилась горечь. Его, народного любимца, не выпускали за границу. Его, гениального актера, обходили наградами. Его, сына «врага народа», держали на коротком поводке. Он чувствовал себя птицей в золотой клетке. Самой знаменитой птицей, но… клетка от этого не переставала быть клеткой.
А потом случилась трагедия, которая перевернула все. Умерла его мама, Елена Львовна. Его единственная опора, его самый близкий человек. Мир рухнул. Осталась одна пустота. И в этой пустоте созрело страшное, единственно возможное решение. Уехать. Покинуть страну, которая была ему и матерью, и мачехой. Страну, которая подарила ему славу, но отняла отца, унижала, не давала дышать полной грудью.
Это был не просто отъезд. Это был разрыв. Разрыв с жизнью, с карьерой, с друзьями, со зрителями. Он понимал, на что идет. Он знал, что в СССР его имя предадут анафеме, его фильмы положат на полку. Он знал, что начинать в сорок с лишним лет все с нуля в чужой стране, без языка, без связей, — безумие. Но и оставаться было безумием другого рода. Медленное угасание в атмосфере лжи и страха.
Отъезд в 1981 году был похож на побег. Побег из тюрьмы. Побег к свободе, цена которой была неизвестна. Помню те ощущения, тот шепот, который пронесся по интеллигентным кухням: «Крамаров уехал». Это было словно удар грома. Казалось, рухнул какой-то столп. Один из тех, на которых держалось наше детство, наше представление о добре и смешном. Мы не осуждали его. Мы его понимали. И мы оплакивали. Ибо чувствовали — это конец. Конец целой эпохи. Его эпохи.
А что же Америка? Новая жизнь. Начало с нуля. Он приехал в страну возможностей, но для него эти возможности были tightly закрыты. Голливуд — машина жесткая, прагматичная. Какому продюсеру нужен сорокапятилетний актер с плохим английским, пусть даже он гений в своей стране? Ему пришлось начинать с подработок. Он мыл посуды, работал грузчиком. Представьте: Савелий Крамаров, Косой, Петрыкин, таскает ящики в каком-то складе. Это сюрреализм, достойный пера Кафки.
Но он не сломался. Он учил язык. Снова, как в юности, пробивал стены. И постепенно, медленно, американский кинематограф начал его замечать. Пусть это были в основном роли «русских» — бандитов, ученых, чудаковатых эмигрантов. Но он и в эти роли вкладывал душу. В «Красной жаре» он сыграл советского торгового представителя, и в его глазах, когда он произносил свой текст, читалась вся сложность его судьбы — ирония, грусть, принятие. Он был профессионалом. Он работал. Он жил.
И в этой новой жизни он нашел, наконец, то, что искал так долго. Он нашел Бога. Пришел к вере, к иудаизму, не как к абстракции, а как к стержню, основе бытия. Он стал другим человеком — спокойным, умиротворенным. Тот внутренний шторм, что бушевал в нем годами, наконец утих. Он женился. Нашел простое человеческое счастье, которого был лишен так долго.
А потом пришла болезнь. Рак. Смертельный диагноз. Он встретил его с невероятным мужеством и достоинством, которые давала ему вера. Он не роптал. Не проклинал судьбу. Он принимал. Как принимал все в своей жизни — и славу, и забвение, и любовь, и ненависть.
Он ушел в 1995 году. Далеко от Москвы, от своих переулков, от страны, которую он любил и от которой бежал. Он ушел, унеся с собой часть нашей души.
Сегодня, глядя на его старые фильмы, я вижу не просто комедии. Я вижу историю одинокой, прекрасной души, заброшенной в жестокий век. Я вижу трагедию гения, который мог бы стать вторым Чаплиным, но которому судьба уготовила долю странствующего актера. Его герои — это он сам. Вечный ребенок, смотрящий на мир широко открытыми, испуганными и доверчивыми глазами. Ребенок, который ищет маму, ищет защиту, ищет правду.
Савелий Крамаров. Его смех был полон тишины. Его молчание было красноречивее любых слов. Он прошел через ад, но сумел сохранить в душе рай — ту самую детскую чистоту, которая светится в его глазах с каждого экрана. Он был похож на одинокую звезду, которая ярко вспыхнула на нашем небосклоне, осветила наше детство и юность, а потом погасла, оставив после себя чувство светлой печали и недосказанности.
И сегодня, когда мир стал еще более шумным, циничным и суетным, его тихое, наивное, гениальное искусство нужно нам как никогда. Оно напоминает о том, что главное — оставаться человеком. Даже когда тебя ломают. Даже когда тебя не понимают. Даже когда ты один. Он проиграл много битв, но выиграл главную — битву за свою душу. И в этом его великая, немеркнущая победа. Победа, которая продолжает согревать нас своим теплом сквозь годы и расстояния.