Елена аккуратно завязывала бант на последней коробке. Семь лет замужества — семь лет тщательного, выверенного выбора подарков для семьи Олега. И семь лет тихого унижения, когда она распаковывала дешёвые носки, коробки залежалых конфет или откровенный хлам.
«В этом году всё по-другому», — подумала она, глядя на пустой стол. Ни одной коробки. Ни одной открытки.
***
Вечер 31 декабря. Квартира свекров, пахнет мандаринами и гусятиной.
— И что это, позвольте спросить, должно значить? — Ледяной голос Надежды Петровны разрезал праздничную атмосферу, как нож масло. Она указывала изящным маникюром на скромную стопку поздравительных открыток, лежащих рядом с её тарелкой. Больше у Елены не было ничего. Ни коробок, ни конвертов, ни фирменных подарочных мешков.
Елена отпила минеральной воды, поставила бокал на снежную скатерть.
— Это значит, Надежда Петровна, что я поздравляю вас с Новым годом. Искренне. Искренних открыток вполне достаточно.
— Достаточно? — Ирина, сестра мужа, фыркнула, играя вилкой. На ней было блестящее платье, в котором она напоминала новогоднюю гирлянду. — В прошлом году у тебя была целая пирамида подарков! Мы еле донесли! А в этом — три бумажки. Это как понимать?
Олег под столом сжал руку Елены. Его ладонь была влажной.
— Лен, может, объяснишь? — прошептал он, но в его шёпоте слышалась нотка паники. Он знал её упрямство. Он просто не верил, что она доведёт до конца.
— Объясню, — Елена выдернула руку и обвела взглядом стол: свекровь с поджатыми губами, свекра, не отрывающегося от тарелки с оливье, самодовольную Ирину. — Семь лет подряд я выбирала для вас подарки. Вдумчиво. Стараясь угадать или вспомнить, что может понравиться. Я тратила на это время, силы и деньги. Знаете, что я получала в ответ?
— О, начинается, — закатила глаза Ирина.
— В ответ я получала, — Елена говорила тихо, но каждая буква падала, как капля воды в бездонный колодец тишины, — носки из «Фикс Прайса» с торчащими нитками. Конфеты «Ассорти», у которых через неделю истекал срок годности. Однажды мне подарили гель для душа с ярлыком «пробник, не для продажи». В позапрошлом году, Надежда Петровна, вы подарили мне книгу «Кулинарные секреты моей бабушки». Она была вся в засаленных пятнах и пахла старым шкафом.
— Это была редкая книга! — вспыхнула свекровь.— Её можно было купить в любом букинистическом за сто рублей. Я проверяла, — парировала Елена. — Но дело не в деньгах. Дело в отношении. Вы дарите Олегу, — она кивнула на мужа, который начал краснеть, — качественные, дорогие вещи, о которых он порой лишь вскользь упоминал. Игровую консоль. Часы. Кожаное кресло в кабинет. Вы внимательны к нему. Ко мне — нет. Для меня у вас есть только полка в «Фикс Прайсе» и чувство тягостной обязанности. Поэтому в этом году я освобождаю вас от этой обязанности. Отныне и навсегда.
Гробовая тишина длилась ровно пять секунд. Потом взорвался Олег.
— Ты совсем с ума сошла?! — Он вскочил, опрокинув стул. Его лицо было багровым от гнева и стыда. — Как ты можешь такое говорить?! Мама, папа, Ира — они стараются! Они не обязаны тратить на тебя состояние!
— Я никогда не просила состояния, Олег, — Елена оставалась сидеть, её спина была прямая. — Я просила уважения. Хотя бы намёка на то, что вы видите во мне человека, а не неудобную мебель, которую пришлось вписать в интерьер.
— Уважения? — фальцетом взвизгнула Ирина. — А сама какое проявляешь уважение, устраивая такие сцены за праздничным столом? Мы тебя в семью приняли, тепло относимся!
— Тепло? — Елена впервые за вечер усмехнулась. Сухо и беззвучно. — Ира, в прошлом году ты подарила мне блеск для губ с истёкшим сроком годности. Когда я осторожно намекнула, ты сказала: «Ой, подумаешь, выкинь». Выкинуть — это и есть ваше «теплое отношение». Выкинуть и забыть.
— Хватит! — рявкнул Владимир Иванович, ударив ладонью по столу. — Я не позволю оскорблять мою семью в моём доме! Не нравятся подарки — не приходи!
— С удовольствием, — Елена отодвинула стул и встала. Она была бледна, но руки не дрожали. — Это последний раз, когда я переступаю этот порог.
— Лена, иди сядь, сейчас всё уладим, — зашипел Олег, хватая её за локоть. Его пальцы впивались в кожу.
— Нет, Олег, не уладите. Потому что улаживать надо было семь лет назад. Когда твоя мать впервые презрительно осмотрела моё платье. Когда твой отец проигнорировал моё поздравление с днём рождения. Когда твоя сестра пустила слух среди родни, что я вышла за тебя из-за твоей будущей квартиры. Ты молчал. Ты всегда молчал. Или говорил: «Не обращай внимания, они просто такие».
— Они моя семья! — закричал он, тряся её руку. — Я не могу их переделать!
— И я не просила. Я просила тебя защитить меня. Хотя бы словом. Ты не сделал этого ни разу. Поэтому теперь у меня нет необходимости терпеть.
Она вырвала руку и направилась в прихожую. За спиной поднялся шум — возмущенные голоса, причитания Надежды Петровны («Я всегда знала, что она не нашего круга!»), угрожающий басок Владимира Ивановича. Олег настиг её у вешалки.
— Куда ты?! Вернись сейчас же и извинись! Я требую!
Елена молча накидывала пальто. Она не смотрела на него.
— Я подаю на развод, Олег. Заявление уже написано. Осталось твоя подпись.
Он остолбенел. Его рот открылся, но звука не последовало. Потом он прохрипел:
— Что? Из-за... из-за дурацких подарков? Ты рехнулась!
— Не из-за подарков, — она наконец посмотрела ему в глаза. В её взгляде была усталость, которую не смыть сном. — Из-за семи лет молчаливого одобрения с твоей стороны. Ты своим бездействием дал им карт бланш относиться ко мне, как к второсортному существу. Новый год — время начинать с чистого листа. Мой лист будет без тебя и твоей замечательной семьи.
Из гостиной высыпали остальные. Надежда Петровна, увидев бледное лицо сына, набросилась на Елену:
— Куда это ты собралась, гордячка? Испортила праздник, оскорбила всех, и думаешь, можно просто уйти? Олег, скажи ей!
Но Олег не мог сказать ничего. Он смотрел на жену и видел в её глазах не злость, не истерику, а спокойную, окончательную решимость. Ту самую, которой ему всегда не хватало.
— Олег, — голос Елены был тихим, но слышным каждому в прихожей. — Ты выбираешь. Прямо сейчас. Вернуться туда, к своему празднику, к своим подаркам, к своим родным, для которых я всегда буду чужой. Или сделать один шаг со мной. Но если ты сделаешь этот шаг, это должно быть навсегда. Без оглядки на их мнение. Без их праздников. Без их одобрения.
Он метнул взгляд на мать, полный мольбы и растерянности. Надежда Петровна прочла в этом взгляде слабину и надавила:
— Сынок, да она тебя шантажирует! Не ведись на это! Если она уйдёт сейчас — пусть уходит навсегда! Мы тебе найдём нормальную девушку, из хорошей семьи!
Ирина поддержала:
— Да, Олег, очнись! Она же манипулирует тобой! Из-за каких-то перчаток!
Елена не стала ждать. Она поняла всё по его лицу. По тому, как он опустил плечи, не в силах выдержать этот пресс. Она повернулась, взяла свою сумку и открыла дверь. Ледяной воздух ударил в лицо.
— Лена... подожди... — его голос сорвался.
Она обернулась в последний раз.
— С новым годом, Олег. Желаю тебе счастливо жить в твоей семье. В той, что всегда была для тебя единственной.
Дверь закрылась с тихим щелчком, который в тишине прихожей прозвучал громче любого хлопка.
Олег стоял, прижавшись спиной к косяку, глядя на белую дверь, за которой растворилась его жена. А за его спиной уже звучали другие голоса — успокаивающие, обнадёживающие, рисующие будущее без «этой истерички». Он слушал их и вдруг с пронзительной ясностью осознал, что эти голоса, эти люди, этот дом — они только что отняли у него всё, что по-настоящему имело значение. И никакой, даже самый дорогой подарок, не сможет заткнуть ту зияющую дыру, что образовалась у него в груди.
На улице Елена шла по хрустящему снегу, и слёзы катились по её щекам, мгновенно замерзая. Но внутри не было ни боли, ни сожаления. Была пустота, да. Но это была чистая, стерильная пустота вымерзшего поля. На котором следующей весной можно было попробовать посадить что-то своё. Что-то, что будет расти только для неё.