Париж, ноябрь 1992 года...
Рудольф медленно поднимался по лестнице своей квартиры на острове Сите, держась за перила обеими руками. Врач Мишель Канези вчера сказал, что пора в больницу. Но Рудольф упрямо качал головой: «Еще немного. Еще совсем чуть-чуть...»
Ему было пятьдесят четыре года, и он все еще надеялся станцевать.
Странное дело - Рудольф всю жизнь бежал. Родился в движении, в поезде между Иркутском и Слюдянкой, у самого Байкала, словно судьба с первой секунды намекала, если остановишься, то исчезнешь.
Потом бежал из нищего военного детства в Уфе, где мать стояла у конвейера, а отец, вернувшийся с фронта майором, сурово наказывал сына за «несерьезные» танцы.
Бежал из Ленинградского хореографического училища, куда поступил в семнадцать, что было поздно по меркам балета.
Помнится, его педагог Александр Пушкин говорил: «Рудик, ты опоздал родиться. Тебе бы начинать лет в семь, как все...»
Но он не опоздал. Он прорвался. Прорвался так, что уже в двадцать стал солистом Кировского театра, а в двадцать три его считали легендой.
17 июня 1961 года. Аэропорт Ле Бурже, Париж...
Труппа Кировского балета должна была лететь в Лондон, но Рудольфа вызвали к представителям органов.
«Срочная телеграмма от матери. Вы возвращаетесь в Москву».
Рудольф понял, что это конец. Его свободное поведение, ночные прогулки по Парижу без сопровождения, дружба с иностранцами, игнорирование строгих правил советской делегации... Все это не прошло незамеченным. Сейчас его посадят в самолет, а дома ждет забвение и, возможно, суд за «нарушение режима».
Подруга Клара Сент шепнула ему: «Решайся. Сейчас или никогда».
И он решился.
Он бросился к французским полицейским: «Я хочу остаться!»
Сопровождающие попытались его перехватить, но французы встали стеной. Рудольф Нуреев совершил свой знаменитый «прыжок к свободе» - так потом назовут это журналисты. Но он-то знал, что это был прыжок в неизвестность.
Когда Рудольф вспоминал те первые месяцы на Западе, ему всегда становилось душно.
Родину потерял, в СССР его заочно осудили. Мать... бедная мама, которая возила его семилетним в Башкирский театр оперы и балета на тот самый новогодний спектакль, после которого он понял, что будет танцевать.
Фарида Аглиулловна писала письма, умоляла вернуться, а он не мог даже ответить, боясь навредить ей.
Отец не писал.
Хамит Фазлеевич, человек строгих принципов, вычеркнул сына из жизни. Говорят, когда соседи спрашивали про Рудольфа, он отвечал коротко: «Нет у меня такого сына». Умер в 1985 году. Не простил. Так и не простил...
Но зато был Эрик. Эрик Брун - датский танцовщик, идеальный, холодный, безупречный, как скандинавский лед. Рудольф восхищался им еще в 1960 году, увидев записи выступлений.
«Он так холоден, что похож на лед, но вы касаетесь его, и он обжигает вас», — говорил Рудольф.
Они встретились в 1961 году в Копенгагене. Эрик и Рудольф - лед и пламя, расчет и страсть, сдержанность и безумие.
Они были полными противоположностями, и потому притянулись друг к другу с невероятной силой. Их творческий и личный союз длился четверть века. Это была самая сильная привязанность в жизни Нуреева.
«Он отдавал мне все, но я требовал еще больше, — признавался Рудольф. — Я выжимал его досуха, а потом не понимал, почему он хочет побыть один».
Эрик пытался научить его дисциплине, контролю, умению беречь силы. Рудольф не умел. Он танцевал так, будто каждый спектакль последний. Горел на сцене дотла, а потом искал утешения в шумных компаниях, в богемной жизни, в бесконечной череде знакомств. Эрику это было чуждо. Они ссорились, расходились, сходились снова.
«Мы слишком разные», — говорил Брун друзьям. Но когда Рудольф звонил среди ночи из Лондона, Нью-Йорка, Токио, Эрик всегда был на связи.
В конце шестидесятых их пути начали расходиться. Эрик уехал в Торонто руководить Национальным балетом Канады, у него началась своя, отдельная жизнь.
Они перестали быть парой, но остались самыми близкими людьми. Друзьями? Братьями? Половинками одной души?
Рудольф так и не научился жить без Эрика. Даже когда встречал других людей, когда его окружали звезды первой величины - будь то Фредди Меркьюри или Ив Сен-Лоран - он все равно возвращался мыслями к Бруну. Эрик был главным человеком в его судьбе.
1 апреля 1986 года Эрик Брун ушел из жизни в госпитале Торонто. Рудольф бросил все и полетел к нему, но опоздал всего на несколько часов.
«Эрик научил меня всему», — сказал он на прощание.
И многие поняли, что вместе с Эриком ушла огромная часть самого Рудольфа.
После потери друга что-то внутри Нуреева надломилось. Он еще держался, руководил балетом Парижской оперы, ставил спектакли, танцевал... Но близкие видели: свет в нем начал угасать.
А ведь были годы триумфа...1962 год, Лондон, Королевский балет. «Жизель» с Марго Фонтейн.
Ему двадцать четыре, ей сорок три. Она собиралась уходить со сцены, а тут этот дикий русский гений с невероятной харизмой...
Когда они вышли на поклон после премьеры, овация длилась час. Их вызывали на сцену десятки раз. В одном из спектаклей в Венской опере занавес поднимали восемьдесят девять раз - этот рекорд вошел в историю.
«С первой секунды я понял, что встретил родственную душу, — писал Рудольф. — Это был самый светлый момент в моей жизни с того дня, как я оказался на Западе».
Марго и Рудольф.
Они танцевали вместе пятнадцать лет. Многие думали, что их связывал роман, но это была любовь иного порядка, то была платоническая, возвышенная связь двух великих артистов, которые в танце становились единым целым.
Она давала ему утонченность, он ей - вторую молодость. Когда Марго уставала на репетиции, Рудольф своей энергией заставлял её делать невозможное.
Марго ушла из жизни в 1991 году, в бедности, в Панаме. Рудольф не смог приехать проститься. Уже не мог.
Потому что еще в 1984 году врачи обнаружили у Рудольфа серьезное заболевание, которое в то время называли «чумой XX века».
Вирус, вероятно, уже развивался в организме несколько лет. Рудольф воспринял новость внешне спокойно. Он надеялся, что его состояние и возможности помогут справиться с недугом.
Он тратил огромные средства на поддержание здоровья, пробовал экспериментальные методы лечения. Но болезнь лишь замедлила свой ход, не отступив полностью.
Самым сложным для Рудольфа было скрывать свое состояние, чтобы продолжать работать и путешествовать.
Он боялся, что из-за диагноза перед ним закроются границы многих стран. Он тщательно гримировался, носил объемную одежду, стараясь скрыть худобу.
Но к 1992 году, на премьере «Баядерки», мир увидел, что великий танцовщик угасает.
Но Рудольф продолжал работать...
В 1989 году, впервые за двадцать восемь лет, он получил разрешение въехать в СССР на короткий срок, чтобы проститься с матерью.
Фарида Аглиулловна была уже очень слаба и почти не узнавала его. Рудольф сидел рядом, держа её за руку. Ему почти не дали возможности пообщаться с бывшими коллегами, но разрешили выступить в родном театре.
В роли Джеймса в «Сильфиде» уже не нужны были головокружительные прыжки, там важнее актерская игра и стиль. Зал плакал. Все понимали, что они видят легенду.
Когда танцевать стало физически невозможно, Рудольф встал за дирижерский пульт. Он ухватился за музыку как за спасение. Брал уроки, репетировал, дирижировал в Вене, в Казани.
«Я не умею жить без театра, — говорил он. — Если я не могу танцевать, буду дирижировать».
Осенью 1992 года Рудольф из последних сил завершал постановку «Баядерки» для Парижской оперы. На репетициях он едва держался на ногах, его поддерживали коллеги. Но он довел дело до конца. Критики признали этот спектакль шедевром.
А потом силы окончательно оставили его.
20 ноября 1992 года Рудольф лег в клинику...
Последние сто дней он провел в городе, который когда-то подарил ему мировую славу. Париж быд городом его успеха, городом, где он был кумиром миллионов. Теперь этот город прощался с ним.
6 января 1993 года Рудольф Нуреев ушел из жизни тихо, во сне. Рядом были верные друзья.
Похоронили его на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем. Его могилу укрыли уникальной мозаикой в виде восточного яркого ковра, напоминающего о его корнях, о кочевом духе, о том, что он всегда был странником.
Незадолго до ухода Рудольф говорил, что готов быть похороненным скромно, без лишнего пафоса, как когда-то хоронили бродячих артистов. Он помнил историю великих актеров прошлого, которым часто отказывали в почестях. Но Франция решила иначе и Нуреева проводили как национального героя.
Только вот героем какой-то одной страны он себя не считал. Он не принадлежал ни одной политической системе. Он был гражданином мира, подданным Танца.
...Говорят, перед вечностью человеку вспоминается вся его жизнь.
Что видел Рудольф? Детство в Уфе? Своего учителя Александра Пушкина? Или тот решающий момент в аэропорту Парижа? А может, он видел лица дорогих ему людей - Эрика, Марго?
Скорее всего, он видел сцену. И слышал аплодисменты, и ту самую музыку, которая сопровождала его всю жизнь.
Рудольф Нуреев прожил пятьдесят четыре года. Родился в пути, в поезде. Ушел в тишине больничной палаты. А между этими точками уместилась невероятная судьба.
Он говорил:
«Я танцую для собственного удовольствия. Если вы пытаетесь доставить удовольствие каждому, это не оригинально».
Ему удалось невозможное, он смог танцевать для себя и при этом покорить весь мир.
Он оставался артистом до самого конца. До последнего мгновения, пока сердце еще билось. Танцевал, потому что это и была его жизнь.