Я стояла у окна и смотрела, как Людмила запихивает мои вещи в два потрёпанных пакета. Восемьдесят два года прожито, а умещаюсь в два пакета. Вот так-то.
— Тётя Альфия, ну хватит уже стоять! — рявкнула она, даже не оборачиваясь. — Собирайся быстрее, у нас покупатели в три часа смотреть дом придут.
Я молчала. Что скажешь человеку, которого сама растила? Кормила кашей по утрам, водила в школу за ручку, шила платьица на выпускной. Людмиле тогда было семь, когда я приехала из Алматы. Брат Рашид попросил: «Альфия, помоги, жена в больнице лежит, трое детей». Я бросила всё и приехала. На три месяца, думала. Осталась на тридцать лет.
— Мам, она опять в ванную хочет! — заорала из коридора Ирина, младшая племянница. — Я же говорила: после шести вечера нельзя! У нас расписание!
Расписание. Боже мой. Я могла пользоваться ванной строго с восьми до девяти утра и с пяти до шести вечера. Остальное время — их территория. Чужая тётя не должна мешать.
— Потерпишь до завтра, — отрезала Людмила, швыряя в пакет мои тапочки. — Вообще, тётя, ты же понимаешь: дом наш. Наследство от родителей. Ты тут чужой человек, по сути.
Чужой человек. Эти слова я услышала месяц назад, 14 октября. Запомнила дату, потому что это был день рождения Рашида. Ему бы исполнилось 79. Мы сидели на кухне, я пекла его любимый манник, а Людмила вошла с Ириной и сказала: «Тётя, нам нужно поговорить. Серьёзно поговорить».
Я подумала, что они хотят обсудить поминки. Но нет.
— Мы продаём дом, — выпалила Ирина. — Нам нужна квартира побольше, в центре. Дети растут.
— И ты, тётя, должна съехать, — добавила Людмила. — Ну ты же понимаешь, это неудобно всем. Ты чужая, по сути. Не родная.
Не родная. Я тогда уронила венчик для теста. Он звякнул об пол, и в этом звяканье было что-то окончательное.
— Но я же вложила деньги в этот дом, — прошептала я. — Я продала свою квартиру в Уфе, дом в Алматы отдала за копейки. 47 тысяч долларов вложила в вашу долю, Людмила. Помнишь?
— Это был подарок, — отмахнулась она. — Ты сама дала, никто не просил.
— Рашид обещал мне, что я всегда буду жить с вами...
— Папа умер, — жёстко сказала Ирина. — И мама тоже. Обещания больше не действуют.
Я не плакала тогда. Просто кивнула и вышла из кухни. Манник так и остался недопечённым.
Когда Рашид заболел раком, последние два года я не отходила от него. Меняла бельё, кормила, мыла. Когда его жена Зухра слегла после инсульта — я ухаживала за ней. Кормила из ложечки, как младенца. Она не могла говорить, только мычала что-то, а я гладила её по руке и говорила: «Всё хорошо, Зухра, всё будет хорошо». Семь месяцев я её поднимала, переворачивала, стирала за ней. Ирина заходила раз в неделю на пять минут, морщилась от запаха лекарств и уходила. Людмила и вовсе пропадала на работе.
А когда оба умерли — с разницей в полгода — девочки вдруг вспомнили про дом. Про квадратные метры. Про то, что можно продать и купить что-то получше.
— Тётя, ты чего застыла? — Людмила ткнула меня в плечо. — Бери пакеты, вызывай такси. Куда поедешь — твоё дело. Хоть в Казахстан обратно.
— У меня там ничего не осталось, — тихо сказала я. — Дом продан, родных нет.
— Ну значит, в приют. Или в дом престарелых. Мы же не обязаны тебя содержать!
Она повысила голос. Ирина выглянула из своей комнаты, кивнула в знак поддержки и скрылась обратно. Они уже подали иск в суд. Выселить. Снять с регистрации. Я узнала об этом случайно, когда нашла повестку в мусорном ведре. Они даже не удосужились сказать мне лично.
Я взяла пакеты. Тяжёлые, руки дрожали. Восемьдесят два года, а я стою на пороге чужого дома. Нет, не чужого. Моего. Здесь я прожила 30 лет. Здесь я вытирала сопли Людмиле, учила Ирину читать, здесь я хоронила Рашида с Зухрой.
— Погоди.
Голос раздался от калитки. Я обернулась. Марат. Сводный брат Людмилы и Ирины, сын Рашида от первого брака. Он жил в Москве, приезжал редко, но всегда звонил мне на праздники. «Тётя Альфия, как здоровье? Чем помочь?»
Он шагнул во двор, сжимая в руке какие-то бумаги.
— Марат? — Людмила вышла на крыльцо, скрестив руки на груди. — Ты чего тут?
— Я тут собственник, — сказал он спокойно. — Треть дома моя, помнишь?
— Ну и что? Мы с Ириной решили продавать. Ты свою долю получишь.
— Нет, — он покачал головой. — Я свою долю дарю тёте Альфие.
Тишина. Я не поняла сразу. Людмила открыла рот, но не издала ни звука. Ирина выскочила на крыльцо.
— Ты что, офигел?! — взвизгнула она. — Это наш дом!
— Это дом моего отца, — отчеканил Марат. — И он обещал тёте Альфие, что она будет жить здесь всегда. Я помню его слова. Я был рядом, когда он это говорил. А вы, — он обвёл взглядом сестёр, — вы забыли, кто вас поднял?
— Да пошёл ты! — заорала Людмила. — Если ты ей свою часть отдашь, я свою таджикам сдам! Понял? Будет она с гастарбайтерами жить, в дыму и вони!
— Делай что хочешь, — пожал плечами Марат. — Но тётя Альфия имеет право жить в этом доме. И точка.
Он подошёл ко мне, взял пакеты из рук.
— Идём, тётя. Положим вещи обратно.
Людмила швырнула в нас тапком. Промахнулась. Ирина что-то визжала про адвокатов и суд, но я уже не слушала. Я шла за Маратом обратно в дом, и ноги мои не дрожали.
Суд был через три недели. Людмила с Ириной пришли с адвокатом, в костюмах, с папками документов. Я сидела рядом с Маратом, в старом платке и драповом пальто. Судья — женщина лет пятидесяти — внимательно изучала бумаги.
— Альфия Сагитовна, — обратилась она ко мне. — Вы действительно вложили денежные средства в приобретение доли ответчицы Людмилы?
— Да, — кивнула я. — 47 тысяч долларов. Это были все мои сбережения.
— Но дарственной нет? Документов, подтверждающих право собственности?
— Нет. Я думала... я думала, что мы семья.
Адвокат Людмилы хмыкнул.
— Ваша честь, истица не является родственницей по прямой линии. Никаких обязательств перед ней нет. Её регистрация в доме создаёт препятствия для продажи недвижимости.
Судья посмотрела на Людмилу.
— Скажите, а кто ухаживал за вашими родителями перед смертью?
Людмила замялась.
— Ну... тётя Альфия помогала...
— Помогала? — переспросила судья. — Или полностью обеспечивала уход?
— В общем, да, но это не значит...
— Это значит, — перебил Марат, — что тётя отдала всю свою жизнь нашей семье. Она растила нас. Она выхаживала наших родителей. А теперь её выкидывают на улицу, как мусор.
— Марат Рашидович, — судья повернулась к нему. — Вы действительно намерены подарить свою долю Альфие Сагитовне?
— Да. Документы готовы.
Людмила вскочила.
— Это несправедливо! Он мстит нам! Он всегда нас ненавидел!
— Я не мщу, — спокойно ответил Марат. — Я просто делаю то, что должен был сделать отец, если бы был жив.
Судья постучала молотком.
— Иск удовлетворить. Альфия Сагитовна подлежит выселению.
Моё сердце ухнуло.
— Однако, — продолжила судья, — учитывая возраст ответчицы и намерение Марата Рашидовича передать ей долю в собственность, предоставить отсрочку исполнения решения на шесть месяцев. За это время должна быть оформлена дарственная.
Людмила с Ириной переглянулись. Адвокат что-то зашептал им на ухо. Они кивнули и вышли из зала, не попрощавшись.
Марат проводил меня до дома. Людмила открыла дверь, процедила сквозь зубы: «Заходи. Пока». Ирина даже не вышла из комнаты.
Я прошла в свою комнату — крошечную, 9 квадратных метров, с узким окном во двор. Здесь стояла моя кровать, старый комод, на стене — фотографии. Рашид с детьми. Зухра на кухне. Людмила с Ириной в школьной форме, я держу их за руки.
Марат сел на кровать, вздохнул.
— Тётя, я оформлю дарственную на следующей неделе. Треть дома будет твоя. Они не смогут тебя выгнать.
— Спасибо, Марат.
— Не за что. Ты для меня больше, чем они.
Он ушёл через полчаса. Я осталась одна. Села к окну и смотрела на яблоню во дворе. Рашид посадил её, когда родилась Людмила. «Будет расти вместе с ней», — сказал он тогда. Яблоня выросла. А Людмила...
На следующий день Людмила объявила, что сдаёт свою долю дома. Через неделю въехали трое мужчин из Таджикистана. Они работали на стройке, приходили поздно, громко разговаривали, курили в коридоре. Ирина переехала к подруге. Людмила осталась, но заперлась в своей комнате и почти не выходила.
Я готовила еду на общей кухне. Мужчины здоровались, предлагали помощь. Один из них, Шариф, даже починил мне табуретку. «Биби, вы как моя бабушка, — сказал он по-русски с акцентом. — Она тоже старая, живёт одна в кишлаке. Я шлю деньги, но не вижу три года».
Мы пили чай на кухне, я угостила его пловом. Он ел и плакал. «Как у мамы, — шептал он. — Совсем как у мамы».
Людмила выглянула из комнаты, увидела нас, фыркнула и скрылась.
Марат оформил дарственную через месяц. Треть дома теперь моя. 33 квадратных метра. Моя комната, часть коридора, кусок двора с яблоней. Людмила не разговаривает со мной уже два месяца. Ирина звонит раз в неделю, спрашивает формально: «Жива?» Я отвечаю: «Жива».
Шариф с друзьями живут тихо. Они называют меня биби — бабушка. Приносят из магазина хлеб, помогают донести сумки. Людмила ненавидит их, но молчит. Она поняла, что проиграла.
Я сижу у окна и смотрю на яблоню. Она цветёт. Скоро будут яблоки. Кислые, мелкие, но я сварю из них варенье. Шариф любит с чаем.
Марат звонит каждую неделю: «Тётя, как ты? Всё нормально?» Я говорю: «Нормально, Марат. Спасибо тебе».
Людмила вчера столкнулась со мной в коридоре. Посмотрела в глаза. Я увидела там злость. И ещё что-то. Стыд, может быть. Или сожаление. Она отвернулась и ушла.
Я не знаю, простила ли я её. Не знаю, смогу ли простить. Но я живу в этом доме. В доме, который строил мой брат. В доме, где я вырастила троих детей. Двое из них предали меня. Один спас.
И этого, наверное, достаточно.
