История Кирилла и Ирины началась, как у многих молодых пар в большом городе: с поиска своего гнезда.
Они поженились весной и, получив в подарок от родителей девушки значительную сумму на первоначальный взнос, с энтузиазмом взялись за изучение объявлений.
Им нужна была недорогая, но своя квартира, желательно в знакомом районе города.
Кирилл вырос в спальном массиве, где на пятом этаже девятиэтажки жила его мать, Надежда Васильевна.
Когда на одном из сайтов супруги увидели объявление о продаже трехкомнатной квартиры на четвертом этаже в этом же доме, мужчина воспринял это как удачу.
— Смотри, Ира, — радостно произнес он и показал жене экран ноутбука. — Это же прямо под мамой. Район знакомый, дом хороший, соседи вроде приличные. И цена адекватная. Надо съездить, посмотреть.
Ирина, которая мечтала о переезде в более зеленый район, немного поморщилась, но согласилась.
Квартира оказалась просторной, с большими окнами и свежим ремонтом от предыдущих хозяев.
Вид из окон был на детскую площадку и сквер. Надежда Васильевна, узнав о потенциальной покупке, пришла в восторг.
— Какое счастье, сынок! — обняла она Кирилла, когда они зашли к ней после просмотра. — Мы будем соседями. Я всегда рядом, помогу, если что. И вам спокойнее, и мне.
Ирина промолчала. Ей казалось, что спокойствие в таком раскладе — понятие относительное, но она не захотела ссориться со свекровью в самом начале семейной жизни.
Кирилл же видел только плюсы: мать рядом, но не на одной жилплощади, помощь с возможными детьми в будущем, да и заботиться о пожилом человеке будет проще.
Сделку оформили быстро. Молодожены, полные планов, завезли мебель и расставили вещи.
Первые недели были идиллическими. Надежда Васильевна иногда спускалась в гости, приносила домашние котлеты или суп.
Все были вежливы и полны самых добрых намерений. Проблема проявила себя не сразу, а ровно тогда, когда Кирилл и Ирина впервые позволили себе выспаться в долгожданную субботу.
Ровно в шесть утра девушка вздрогнула от глухого, тяжелого бум, прокатившегося по потолку спальни. Кирилл повернулся на другой бок, не открывая глаз.
Через несколько секунд раздался скрежет, будто по бетону протащили железную бочку.
Потом — серия отрывистых стуков, четких, как удары молотка. Затем что-то загудело, завизжало — заработала старая кофемолка или мясорубка.
На этом фоне отчетливо слышалось тяжелое, равномерное топанье тапок по линолеуму.
— Это что? — прошептала Ирина, приподнявшись на локте.
Кирилл, наконец, открыл глаза и посмотрел на потолок.
— Мама. Она всегда рано встает. Готовит завтрак.
— Но почему так громко? Словно там не кухня, а сборочный цех.
Топот и грохот длились минут тридцать. Потом наступила тишина, сладкая, звенящая.
Супруги уже начали проваливаться обратно в сон, как в дверь раздался резкий, настойчивый стук. Не звонок, а именно стук костяшками пальцев.
Кирилл надел шорты и пошел открывать. На пороге стояла мать, а в руках у нее был поднос.
На нем лежала гора сырников, стояла сметана в розетке и банка сгущенного молока.
— Доброе утро, родные! — бодро проговорила Надежда Васильевна, проходя в прихожую мимо ошарашенного сына. — Поднимайтесь, завтрак на столе. Я сейчас чайник поставлю.
Ирина, с трудом скрывая раздражение, вышла на кухню. Завтрак, надо отдать должное, был превосходным.
Но есть его в семь утра в субботу, когда единственным желанием было проспать до десяти, не хотелось совершенно.
— Надежда Васильевна, спасибо, конечно, огромное, — осторожно произнесла сноха, — но вы нас не предупреждали, что спуститесь так рано. Мы планировали поспать подольше.
Свекровь жизнерадостно махнула рукой.
— Зачем спать до обеда? Такой чудесный день! Солнце уже высоко. В мои годы, Ирочка, сон был коротким. У каждого было множество дел. Кто рано встает, тот больше успевает. Это закон жизни.
— Но у нас сегодня выходной, — мягко вставил Кирилл.
— Выходной — так тем более! Можно столько всего переделать по дому, на рынок сходить, — не унималась Надежда Васильевна.
Она погостила еще час, подробно расспросив о планах на день, а затем поднялась к себе. Кирилл и Ирина молча смотрели на грязную посуду.
Энтузиазм хорошо провести день улетучился. Осталась лишь усталость и ощущение, что выходной украли в самом начале.
На следующее день история повторилась с пугающей точностью. Ровно в шесть — серия мощных ударов, будто что-то массивное уронили на пол.
Потом протяжный визг — передвижение кухонного стола. Грохот посуды и топот.
Ирина натянула на голову подушку, но низкочастотные удары проходили сквозь перья и ткань прямо в виски.
— Кирилл, — жалобно проговорила она, когда грохот немного стих. — Поговори с ней, пожалуйста. Объясни, что в выходные мы хотим спать до девяти, а лучше до десяти. Что ее конский топот и перестановка мебели в шесть утра нас будит.
— Она же заботится о нас, — неуверенно ответил муж. — Мама готовит, хлопочет. Просто у нее такой режим.
— Ее режим стал и нашим режимом, — сухо констатировала Ирина. — И я не согласна на этот режим. Мы покупали отдельную квартиру, а не комнату в коммуналке с общим расписанием.
Кирилл вздохнул. Он знал, что жена права. Но мысль о разговоре с матерью, в котором придется просить ее быть тише, казалась ему почти кощунственной.
Ситуация разрешилась сама собой, вернее, усугубилась до предела. В следующую субботу, после утренней канонады и стука в дверь, на пороге появилась Надежда Васильевна с тарелкой душистых, румяных пирожков с капустой.
— Вставайте, вставайте! — весело призывала она. — Я тут столько наготовила, мне одной не съесть.
За завтраком Ирина не выдержала. Она поставила чашку на блюдце с легким звоном.
— Надежда Васильевна, Кирилл уже говорил, но, видимо, недостаточно четко. Мы очень благодарны вам за заботу и за эти вкусные завтраки. Но мы бы хотели в выходные дни спать дольше. Ваши утренние… приготовления… они очень громкие. Мы просыпаемся в шесть утра от звуков.
Свекровь мгновенно замерла. Ее добродушное лицо изменилось.
— Какие звуки? Я просто готовлю завтрак, как обычно.
— Ты громко топаешь, — четко проговорил Кирилл, чувствуя, что должен поддержать жену. — И роняешь что-то на пол или передвигаешь мебель. Это очень хорошо слышно даже у нас в спальне.
— Я живу одна! — голос Надежды Васильевны дрогнул от обиды. — Разве я должна на цыпочках ходить по своей квартире? Я делаю доброе дело, несу вам завтрак, а вы меня в каком-то шуме обвиняете? Кто раньше встает, тот, я вам скажу, не только больше успевает, он и о близких думает. А кто до полудня валяется, тот, извините, лентяй и жизнь свою впустую тратит.
— Мама, у нас с тобой просто разный график и представление о жизни, — попытался вставить Кирилл.
— График! — фыркнула Надежда Васильевна. — В ваши годы у меня и графика-то не было, я на двух работах пахала, чтобы тебя на ноги поднять, одеть-обуть. И вставать приходилось в пять утра. И ничего, как видишь, жива. А вы изнеженные какие-то стали.
— Здесь нет связи между подъемом в пять утра и успехом, — мужчина начал терять терпение. — Мы всю неделю работаем, устаем, и хотим восстановить силы в выходные. Это нормально.
— Нормально — это быть в тонусе! — нравоучительно ответила мать, собрав свои тарелки обратно на поднос. — Ладно, ладно. Не буду вас больше беспокоить своей заботой, раз вы такие неблагодарные.
Она хлопнула дверью и ушла. В квартире повисла гнетущая тишина. Кирилл и Ирина обменялись взглядами.
Супруги одержали победу в споре, но радости от этого не было. В их сердцах поселилось тягостное предчувствие: проблемы с Надеждой Васильевной только начались.
Их предположения оправдались. На следующее утро, в воскресенье, ровно в шесть, над их головами начался настоящий ад.
Это не была обычная возня. Это был методичный, почти демонстративный шум. Что-то тяжелое и металлическое с грохотом упало на пол, потом его протащили из одного угла в другой.
Затем раздались стуки, похожие на удары скалкой по столу — ритмичные, гулкие.
Потом завыл пылесос. Все это длилось ровно до семи утра. Потом наступила мертвая тишина.
Такое повторялось каждые выходные. Иногда к шуму добавлялся настолько громкий громкий звук телевизора с утренними новостями, что его было слышно даже сквозь потолок.
В дверь по утрам больше никто не стучал. Но в семь утра супруги уже сидели на кровати с красными глазами и сжатыми кулаками, абсолютно разбитые.
Однажды в среду вечером Кирилл поднялся к матери. Разговор был коротким и тягостным.
— Мама, можно не шуметь по утрам в субботу и воскресенье? Хотя бы до девяти.
— Я не шумлю, я так живу, — холодно ответила Надежда Васильевна. — У меня своя жизнь. Вы же хотели, чтобы я вас не беспокоила, вот я и не беспокою. А как жить в своей квартире — я разберусь сама.
Возвращаясь вниз, мужчина впервые с предельной ясностью осознал ошибку. Они купили не просто квартиру. Они купили клетку, потолок которой был полом его матери.
Ее обида, ее представления о правильной жизни, ее привычки — все это давило на них сверху в прямом и переносном смысле.
Через месяц мучений Ирина, придя с работы, села за стол и открыла ноутбук.
— Что делаешь? — спросил Кирилл.
— Ищу риелтора. Мы продаем квартиру, — сказала она просто, без истерики. — Я больше не могу. Мы не живем, мы постоянно находимся в состоянии осады. Так что выбирай: или наше спокойствие, или эта квартира.
Кирилл молча посмотрел на жену, потом на потолок. Сверху доносились приглушенные звуки шагов. Он согласно кивнул.
— Продаем.
Продажа заняла три месяца. Они рассказали риелтору правду о причине продажи, и тот, опытный человек, лишь вздохнул: "Частая история. Многим мешает шум от соседей сверху".
Квартиру купила молодая семья с маленьким ребенком, который бегал и кричал целыми днями. Ирония судьбы не вызвала у Кирилла улыбки. Когда они объявили Надежде Васильевне о продаже, та была потрясена.
— Вы что, с ума сошли? Такая квартира чудесная, район спокойный! Куда вы поедете?
— Мы уже присмотрели вариант ближе к центру, — спокойно сказал Кирилл. — На пятом этаже панельного дома. Двор тихий.
— Но это же так далеко от меня! — в голосе матери прозвучала настоящая паника.
— Мама, мы тебе будем звонить. Ты можешь приезжать в гости. Когда договоримся заранее, — спокойно проговорил мужчина. В его тоне была не злоба, а усталая решимость.
Переезд прошел быстро. Новая квартира была меньше, вид из окон открывался на другие многоэтажки, зато соседи не стучали в шесть утра в дверь.
Над их головой жила немолодая пара, которая в выходные любила поспать до одиннадцати.
Под ними — студент, пропадавший на сессиях. Тишина по утрам в субботу казалась им роскошью, ради которой не жалко было лишних двадцати минут в дороге до работы.
Первое воскресенье на новом месте они проснулись в десять утра от того, что в окно бил яркий солнечный свет.
Ни стуков, ни гула, ни топота. Только тихое гудение холодильника на кухне. Ирина сварила кофе, и они сели на новый, еще пахнущий магазином диван, и просто молча смотрели в окно, потягивая из кружек. Никто не стучал в дверь.
— Знаешь, — неожиданно произнес Кирилл, глядя на облако за стеклом. — Я, кажется, понял, в чем была главная ошибка.
— В том, что купили квартиру под мамой?
— Нет. В том, что мы позволили ей — и себе — стереть границы. Мы думали, что стены и этажи их определяют. А их определяют люди. И если люди не хотят эти границы видеть, то никакие стены не помогут.
Супруги больше не обсуждали эту тему. Иногда Надежда Васильевна звонила, жаловалась на здоровье, рассказывала новости.
Сноха с сыном приглашали ее в гости, женщина приезжала раз в месяц, всегда с пирогом.
Визиты были четко оговорены по времени, с двух до шести. И все были предельно вежливы и внимательны друг к другу.
На большом расстоянии их отношения, наконец, обрели ту самую здоровую дистанцию, которой так не хватало, когда между ними был лишь бетонный потолок и чувство вины смешанной с обидой.
А в выходные Кирилл и Ирина спали ровно столько, сколько хотели. И их сон не охранял никто, кроме собственного желания.
Это и было тем самым счастьем, которое они искали, покупая первую квартиру, — простым, тихим и абсолютно своим.