Ремень свистел в воздухе с таким звуком, будто кто-то рассекал им воду. Хлесткий, страшный звук.
Мне было плевать, что соседи высыпали на балконы. Плевать, что баба Тая с первого этажа орет: «Ольга, ты убьешь его!». Плевать, что Игорь — мой сын, мой единственный, любимый сын — визжит и пытается закрыться руками.
Я схватила его за шиворот куртки — молния с треском разошлась — и швырнула к подъезду.
— Домой! Живо!
Он споткнулся о ступеньку, не удержал равновесие. Глухой удар тела о железные перила. Крик. Но меня уже накрыло красной пеленой. Я видела не ребенка. Я видела пять часов ада, через которые только что прошла.
— Где ты был?! — ремень опустился на джинсы, на спину. — Я тебя спрашиваю, где ты шлялся?!
В голове стучало только одно: я тебя спасла, а ты смеялся. Я умирала от страха, а ты ржал с друзьями.
Сейчас, сидя в коридоре суда, я смотрю на свои руки. Обычные руки. Маникюр недельной давности, заусенец на указательном пальце. Как эти руки могли сделать то, что написано в медицинском заключении?
«Ушиб мягких тканей, множественные гематомы, трещина восьмого ребра справа вследствие удара о тупой твердый предмет».
— Павлюченко Ольга Викторовна, пройдите в зал, — голос секретаря звучит как приговор.
Я встаю. Ноги ватные.
Все полетело в тартарары не вчера. И даже не пять лет назад, когда мой муж Денис собрал чемодан "Samsonite" (я помню этот чемодан, мы кредит за него полгода платили) и сказал:
— Оль, я устал. Тут атмосферка... гнетущая. Ты же сильная баба, вывезешь. А с мамой моей... ну, потерпи полгодика, я там устроюсь и заберу её.
«Полгодика».
Пять лет. Пять лет я живу в режиме «зомби».
Утро начинается не с кофе, а с запаха. Тяжелого, кислого запаха старости и мочи. Свекровь, Анна Петровна, лежит пластом после инсульта. Денис не забрал её. У него в новой жизни, с новой феей-женой, места для лежачей матери не нашлось.
— Оля... — стонет она из комнаты. — Оля, пить...
Я меняю памперс «Сени» (тысяча двести рублей за пачку, хватает на четыре дня). Протираю пролежни. Варю кашу.
Потом бужу Игоря. Ему тринадцать. Возраст, когда прыщи цветут, а гонор растет быстрее, чем размер ноги.
— Мам, дай двести рублей. Пацаны в «Мак» после школы идут.
— У меня нет, Игорек. До зарплаты три дня. Возьми бутерброды.
— Ну мам! Стремно с бутербродами! У Сорокина айфон новый, а я как лох с кнопочным хожу!
— Папе позвони. Пусть он на айфон скинет.
Игорь замолкает. Он знает: папа не скинет. Папа платит пятнадцать тысяч алиментов, считая, что это царский подарок. Пятнадцать тысяч. Это коммуналка, памперсы и половина еды. А кроссовки за три тысячи — это уже роскошь, ради которой я беру подработки.
Я бегу на работу. Я бухгалтер, но беру еще отчеты на дом. Вечером — обратно. Магазин («Пятерочка», только по акции, желтые ценники — наше всё). Дом. Свекровь. Уроки. Готовка.
Я не жила. Я выживала. И единственным, ради кого я сжимала зубы и тянула эту лямку, был Игорь.
А потом случился тот вечер.
Ноябрь. Мерзкий, дождливый ноябрь. Темнеет рано, в пять уже ночь.
Игорь должен был вернуться с тренировки в восемь.
В 20:15 я набрала его номер. «Абонент временно недоступен».
Ладно. Села батарейка. Бывает.
В 21:00 я начала звонить его друзьям.
Мама Леши Рыбакова зевнула в трубку:
— Ой, Оль, не знаю. Мой дома, в "Доту" играет. Они вроде разошлись у школы.
В 22:00 я уже не могла сидеть.
Я вышла во двор. Ветер швырял в лицо ледяную крупу. Фонарь мигал, освещая пустые качели.
Где он?
В голову лезло страшное. Сводки новостей. «Найден мальчик, приметы...», «Маньяк в лесопарке...», «ДТП на перекрестке...».
Я представляла его лежащим в кустах. Избитым. Холодным.
В 23:00 я уже хотела звонить в полицию, но боялась. Дура, боялась, что поставят на учет. Что будут проблемы в школе.
Свекровь в соседней комнате начала кричать. Ей привиделись черти. Я побежала к ней, дала таблетки, руки тряслись так, что вода расплескалась из стакана.
— Оля, где Игорек? — вдруг спросила она просветлевшим голосом.
— Скоро придет, Анна Петровна. Скоро.
Полночь.
Я сижу на кухне, пью корвалол каплями прямо на язык. Сердце колотится где-то в горле.
Звонок. Чужой номер.
— Мам? — голос веселый. Немного запыхавшийся.
У меня ноги подкосились. Я сползла по стене на табуретку.
— Ты где?!
— Да мы с пацанами в ТЦ «Гагаринский» затусили, там кино было, ну и... короче, телефон сел, а потом автобус пропустили. Мы сейчас пешком идем, через промзону. Минут двадцать осталось.
Промзона. Гаражи, своры бродячих собак, бомжи греются у теплотрасс.
— Бегом домой, — прошептала я.
Я вышла к подъезду ждать.
Эти двадцать минут длились вечность. Я молилась. Я клялась, что никогда больше не буду ругать его за двойки, лишь бы он дошел.
И вот они появились. Трое. Идут, толкаются, ржут на всю улицу. У Игоря куртка нараспашку, шапка в кармане. Ему весело.
Он увидел меня и перестал смеяться. Дружки бочком-бочком — и растворились в темноте.
— О, мам, привет. А чего ты на улице?
У меня внутри что-то оборвалось. Щелкнуло.
Вся моя боль, весь страх, вся усталость за пять лет, все памперсы, все копейки, все унижения — всё это сжалось в один тугой ком.
— Ты хоть понимаешь... — голос сорвался на визг. — Ты понимаешь, что я тут чуть не сдохла?!
— Ой, ну началось, — он закатил глаза. — Мам, не истери. Мне тринадцать, а не пять.
— Не истери?
Я схватила его за рукав. Он дернулся.
— Отвали! — крикнул он.
Вот тогда я его и ударила.
В суде было тихо и душно.
Опека — женщина с прической «хала на голове» и глазами тухлой рыбы — зачитывала характеристику.
«Семья неполная... Финансовое положение нестабильное... Мать проявляет агрессию... Ребенок напуган, отказывается возвращаться домой».
А потом выступил Денис.
Он пришел красивый. В бежевом пальто, пахнущий дорогим парфюмом. Рядом сидела его новая жена, молоденькая, губки бантиком, испуганно хлопала ресницами.
— Ваша честь, — Денис говорил уверенно, как по писаному. — Я шокирован. Я доверял Ольге воспитание сына, но не знал, что там творится такой кошмар. Бьет ребенка! Сломала ребро! Я требую передать сына мне.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, посмотрела на него поверх очков.
— Скажите, истец, вы знаете, какой у сына размер одежды?
Денис запнулся. Посмотрел на жену.
— Ну... подростковый. М-ка?
— У него рост 176, он носит XL, — тихо сказала я.
Судья кивнула.
— Вы утверждаете, что платите алименты исправно. У меня тут справка от приставов. Долг двести сорок тысяч рублей. Вы платите по десять тысяч в месяц с "серой" зарплаты. Это правда?
— Я плачу сколько могу! У меня тоже семья!
— А ваша мать? — судья перелистнула страницу. — Инвалид первой группы. Проживает с бывшей женой. Вы когда последний раз её навещали?
— Я... я деньги переводил. Иногда.
— "Иногда" — это два раза за год по тысяче рублей? — судья подняла бровь. — Садитесь.
Денис сел, красный как рак. Его жена отодвинулась от него на пару сантиметров.
Вердикт был суровым, но справедливым.
Ограничение в родительских правах на полгода. Игоря — в реабилитационный центр (по сути, приют, но с психологами). Мне — курс управления гневом и принудительная терапия. Денису в опеке отказали.
— Через шесть месяцев посмотрим, — сказала судья, глядя мне в глаза. — Если не исправите голову, Ольга Викторовна, лишим прав окончательно.
Вы когда-нибудь приходили в пустую квартиру, где детская комната закрыта, а на полу валяется одинокий носок?
Это страшно.
Тишина звенела в ушах.
Первую неделю я просто лежала и выла.
А потом встала.
Мне нужны были деньги. Много денег. На адвоката, на психолога, на ремонт в комнате Игоря (опека придралась к старым обоям).
Я устроилась мыть полы в торговый центр. С 19:00 до 23:00.
Надеваешь резиновые перчатки, берешь швабру и драишь глянцевую плитку, по которой ходят люди в дорогих ботинках. Знакомые пару раз видели меня. Отворачивались. А мне было все равно.
Я мыла полы и думала.
Почему я его ударила? Потому что он опоздал? Нет.
Я била свою беспомощность. Я била Дениса, который нас бросил. Я била жизнь, которая загнала меня в угол. А попала по сыну.
Я писала ему письма. Каждый день.
«Сынок, прости».
«Сынок, я купила твои любимые пельмени, лежат в морозилке».
«Сынок, я люблю тебя больше жизни».
Ответов не было.
Через три месяца умерла свекровь. Тихо, во сне.
На похоронах были только я и пара соседок. Денис прислал венок с надписью «Любимой маме» курьером. Сам не приехал — сказал, «важная командировка».
Когда гроб опускали в землю, я почувствовала странное облегчение. И тут же ужаснулась сама себе. Но это была правда. Оковы упали. Теперь нас осталось двое. Я и Игорь.
Если он вернется.
Встречу разрешили только через четыре месяца.
Приют. Комната с казенной мебелью. Запах столовой и хлорки.
Игорь сидел на стуле, опустив голову. Он похудел. Подстригся коротко, под машинку — видимо, так проще бороться со вшами.
— Привет, — сказала я. Голос дрожал.
— Привет.
— Как ты тут?
— Нормально. Кормят, уроки делаем.
Пауза. Тягучая, липкая.
— Бабушка умерла, — сказала я.
Он поднял голову. В глазах блеснули слезы.
— Я знаю. Папа звонил. Сказал, что ты её довела.
Меня как кипятком ошпарило.
— Папа звонил? А он сказал, что не приехал на похороны? Что ни разу не поменял ей памперс за пять лет?
Игорь молчал. Потом тихо спросил:
— Мам, а почему ты тогда так... сорвалась?
Я вздохнула. Психолог учила меня не оправдываться, а объяснять чувства.
— Я испугалась, Игорь. До смерти испугалась. И я очень устала. Но это не оправдание. Я виновата. Я не должна была поднимать на тебя руку. Никогда.
Он посмотрел на меня. Взгляд был взрослым. Слишком взрослым для тринадцати лет.
— Пацаны говорят, что меня в детдом отправят, если ты не заберешь. А батя сказал, что ему сейчас некуда меня брать, у них там ремонт.
«Ремонт». Ублюдок.
— Я заберу, — твердо сказала я. — Я землю грызть буду, но заберу. Только... ты сам-то хочешь ко мне?
Он покрутил носком кроссовка по полу.
— Хочу. Тут суп невкусный. И телефон отбирают на ночь.
Мы улыбнулись. Криво, слабо, но улыбнулись.
Суд по восстановлению прав прошел быстро. Характеристика с работы («положительная»), справка от психолога («динамика позитивная»), акт обследования жилья («ремонт произведен, условия соответствуют»).
Мы ехали домой на автобусе.
Игорь сидел у окна, в наушниках. Я смотрела на его отражение в стекле.
Он стал чужим. Или нет... он стал другим. И я стала другой.
Мы зашли в квартиру.
— Руки мой, — по привычке сказала я и прикусила язык.
Он вздрогнул. Посмотрел на меня настороженно.
— Сейчас, мам.
Вечером я жарила картошку. Запах масла и лука наполнил кухню — запах дома, запах уюта, которого нам так не хватало.
Мы сели ужинать.
— Вкусно, — сказал он с набитым ртом.
— Игорек... — я отложила вилку. — Я обещаю. Я больше никогда тебя не трону. Если буду злиться — выйду из комнаты. Или пойду мыть полы. Но пальцем не трону.
Он перестал жевать. Посмотрел на меня внимательно.
— А если я опять телефон отключу?
— То я выпью валерьянку и поседею. Но бить не буду.
— Ладно, — кивнул он. — Договорились.
Он доел, бросил тарелку в мойку (даже не сполоснул, паразит такой) и пошел к себе.
У двери остановился.
— Мам.
— Что?
— А кроссовки те... они еще живые? А то тут пацаны в футбол играли, мои совсем развалились.
Я улыбнулась. Первый раз за полгода искренне.
— Живые. Почистила, стоят в шкафу.
Он ушел в свою комнату. Щелкнул замок.
Я осталась на кухне одна.
Всё хорошо? Нет.
Между нами стена. Он мне не доверяет. Он вздрагивает от резких движений. Я боюсь лишний раз повысить голос. Нам предстоит долгий путь. Психологи, разговоры, срывы.
Денег всё так же нет. Денис всё так же подлец. Работа всё так же тяжелая.
Но я слышу, как за стенкой он рубится в какую-то игру и орет на виртуальных врагов.
Он дома.
И я сделаю всё, чтобы он больше никогда не боялся звука открываемой двери.
Я наливаю чай. Жизнь продолжается. Просто теперь мы будем жить её набело. С ошибками, с помарками, но без грязи.
По крайней мере, я попытаюсь.
