Дело было в четверг, а может, в восьмую пятницу. Сидели они на бульваре, на одной скамейке, спиной к прохожим. Алексей Кручёных, человек с лицом, похожим на испорченный глобус, жевал пролетающий воздух и думал о судьбе мягкого знака в слове «смерть».
Рядом, расплываясь усами, как супом в тарелке, сидел Максим Горький. Его творческое самосознание в тот день имело форму очень пышной, только что испеченной булки, покрытой маковою росою. Оно лежало у него на коленях и издавало тонкий свист, похожий на стон раздавленного соловья.
«Свистит», — подумал Кручёных и почувствовал зверский голод. Не голод желудка, а голод гласных. Ему вдруг страшно захотелось откусить чего-нибудь звучного, сочного, народного и с хрустом.
— Максим, — сказал Кручёных, поворачивая к Горькому свой глобус обратной стороны Луны, — а не продашь ты мне вот эту… свою штуковину?
Он ткнул пальцем в булку самосознания.
Горький вздрогнул и прикрыл булку ладонью, как птицу.
— Это не штуковина, Алексей, — прохрипел он басом, настоянным на дыму и пепле. — Это мои горькие думы. Они пахнут.
— А я люблю, когда пахнет, — обрадовался Кручёных. — У меня дома все мыши пахнут анапестом. Дай попробовать.
И, не дожидаясь согласия, он наклонился и откусил от булки большой, неровный кусок.
На вкус оно было липко и противоречиво, как будто жуешь старую газету, намазанную мёдом и горчицей одновременно. Кручёных почувствовал, как в его ушах прорастают корни реальности, а в горле застревает комок чужой тоски размером с морского конька.
— Вкусно? — тревожно спросил Горький, у которого на коленях зияла дыра, из которой валил пар и неслись обрывки фраз: «…а все-таки в Кашине…», «…гордый человек…», «…на дне…».
Кручёных не мог ответить. Он вдруг увидел всё: беспросветную тоску российских дорог, слезу ребёнка, невыносимую тяжесть баржи, тянущей жизнь. Его собственные заумные стихи показались ему дурацким свистом в кромешной тьме. Ему стало тесно в собственной коже. Его легкие наполнились тяжёлым, как вар, воздухом сострадания.
Он поднялся со скамейки, пошатнулся и пошёл, не разбирая дороги. Творческое самосознание Горького застряло у него в горле и начало прорастать.
К вечеру его нашли в сухом фонтане. Кручёных сидел, скрестив ноги, и смотрел в небо пустыми, как выеденные яйца, глазами. Изо рта у него тянулась струйка дыма, пахнущего дегтем и печалью. Он пытался сказать что-то, но вместо слов выходили только хриплые звуки, похожие на скрип не смазанных жизнью телег.
— Умираю, — прошелестел он, когда к нему склонился испуганный прохожий в калошах. — От реализма. От Пешкова. Спасите. Выковыряйте его из меня. Горько то как…
Его отпоили крепким чаем и поставили ему на грудь квадратные банки, нарисованные мелом Малевича. Наутро кризис миновал. Самосознание Горького, не выдержав соседства с заумью, свернулось в комочек и вылетело при чихании в виде чёрного лебедя, который тут же улетел в сторону моря.
А Кручёных сел за стол и написал одно-единственное слово: «Дыр бул щыл». И понял, что это самая точная формула пережитого ужаса. И был доволен.