Рим тонул в слепом, яростном ливне. Небо, затянутое свинцовыми тучами, обрушивало на город потоки воды, смывая в Тибр уличную грязь и грехи. В покоях покойного кардинала Урбано ди Санто-Спирито воздух был густым и неподвижным, пахнущим воском, ладаном и сладковатым, едва уловимым ароматом тления, который не могли перебить даже пучки подвявшей лаванды. Молодой епископ Алессандро, человек с тонкими, одухотворенными чертами лица и горящими верой глазами, стоял на коленях у катафалка. Он смотрел на лицо усопшего — суровое, аскетичное, с властным носом и тонко сжатыми губами, застывшими в выражении неприступной святости.
— Он был столпом веры, — тихо произнес Алессандро. — Грозой симонистов. Сколько нечестивых душ он изгнал из лона церкви…
— И сколько врагов нажил, — добавил, хрипло кашляя, монсеньор Валерио, пожилой, тучный прелат с лицом, напоминающим потрескавшуюся глину. — Вечный покой его праху. Но весталки уже ждут для омовения тела. Пора, Алессандро.
Двери распахнулись, впуская мастеров-бальзамировщиков. Возглавлял их сиенец Леонардо, сухопарый мужчина с длинными, костлявыми пальцами и холодными, пронзительными глазами хищной птицы. Его помощник, крепкий молчаливый парень по имени Риккардо, нес медный таз и сверток с инструментами.
— Оставьте нас, ваши преосвященства, — Леонардо склонил голову, но его взгляд был лишен подобострастия. — Искусство требует уединения.
Алессандро и Валерио удалились в соседнюю капеллу, где в тусклом свете лампадок мерцали лики святых. За стеною послышался мерный, металлический лязг инструментов.
Прошло около часа. Внезапно из покоев кардинала донесся приглушенный, но резкий возглас, больше похожий на стон. Алессандро встрепенулся.
— Что там?
Монсеньор Валерио пожал пухлыми плечами.
— Наверное, неловкий помощник уронил что-то.
Но тревога, острая и холодная, уже впилась в сердце Алессандро. Он вышел в коридор и приоткрыл дверь.
То, что он увидел, заставило его кровь застыть в жилах. Леонардо стоял над вскрытой грудной клеткой кардинала, его обычно бесстрастное лицо было искажено смесью ужаса и некоего болезненного любопытства. Риккардо отступил к стене, его руки тряслись. Алессандро подошел ближе, и его взгляд упал в зияющую полость.
Там, где должно было лежать сердце, было пусто.
На его месте, аккуратно свернутый в виде гнилого, сморщенного плода, лежал сверток из кожи, испещренный стянутыми сухожилиями-нитями. Кожа была неестественного, желтовато-серого оттенка и казалась человеческой.
— Мадонна… — прошептал Алессандро, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Где… где его сердце?
Леонардо медленно, почти механически, вынул сверток пинцетом и положил его на серебряное блюдо. Он был тяжелее, чем казалось.
— Сердца тут никогда и не было, ваше преосвященство. Смотрите.
Он дрожащей рукой развернул мерзкий сверток. Внутри, на тонком, почти прозрачном пергаменте, испещренном письменами из черной, засохшей крови, лежал текст. Углы пергамента были скреплены печатью из черного воска, на которой был оттиск козлиной головы с пятью рогами, закрученными в пентаграмму.
Алессандро, превозмогая тошноту, начал читать, его голос срывался на шепот:
«…сим подтверждаю, что кардинал Урбано ди Санто-Спирито, в обмен на исключительное право распределения церковных бенефиций в Риме, Ломбардии и Корсике, добровольно отдает во владение Подземному Царю часть души своей, скрепляя сей договор плотью сердца своего…»
В комнату, привлеченный шумом, вошел монсеньор Валерио. Увидев блюдо и прочитав ужас на лицах присутствующих, он подошел и пробежал глазами по тексту. Его лицо из бледного стало землистым.
— Это… это подлог! Клевета! Кто-то подбросил…
— Подбросил? В его грудную клетку? — перебил Леонардо, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, кроме страха. — Смотрите, ваши преосвященства. Шрамов от вскрытия нет. Эта полость… она зажившая. Он прожил без сердца годы. Десятилетия.
Алессандро отшатнулся от стола, охваченный леденящим прозрением. Перед его мысленным взором пронеслись все «разоблачения» кардинала, все низложенные им «продажные» епископы. Он всегда забирал их места своих людей. Он не боролся с симонией. Он был ее главным дистрибьютором. Он уничтожал конкурентов, прикрываясь риторикой святости, а платил за свою монополию кусками собственной души.
— Все это время… — прошептал Алессандро. — Он не был борцом за веру. Он был тенью, которая пожирала церковь изнутри, прикрываясь ее же знаменами.
В этот момент последние строки договора, написанные кровью, которая казалась свежей и влажной, привлекли его внимание. Он прочитал их вслух, и его голос стал эхом грядущего проклятия:
«…и да будет сей договор в силе, пока тень кардинала не поглотит своих преемников, и да не найдет он покоя, пока последняя часть души его не будет выкуплена кровью невинных у алтаря, им же оскверненного…»
В капелле за спиной у Алессандро с тихим стуком упала и покатилась по каменному полу одна из лампадок. Еще одна. И еще. Блюдо с договором вдруг стало леденяще холодным. Алессандро поднял взгляд и встретился с глазами монсеньора Валерио. В них уже не было простого страха. В них читалось иное, более страшное знание — знание человека, который слишком многое понимает о механизмах власти в этом городе. И понимает, что эта тень уже дотянулась и до него.
А за окном, в кромешной тьме римской ночи, дождь продолжал свой бесконечный стук, словно отбивая такт для похоронного марша по душе, которой не было, и по церкви, которая только что обнаружила, что ее стены возведены на костях, скрепленных адским огнем.